— Вот что, — начала я медленно, — я подпишу все бумаги, в которых будет указано, что я полностью проинформирована о последствиях, понимаю риски и беру ответственность на себя. Ты сможешь в таком случае провести операцию?
Иная молчала, кажется, целую вечность, перед тем как дать мне ответ. Но в итоге коротко выдохнула:
— Смогу. Но только в том случае, если командование даст мне добро.
Последующие сутки я словно спала и видела кошмарный сон. Иная не выпустила меня из здания, отведенного под медицинские службы. Я ходила, обвешанная датчиками с ног до головы. Каждый час меня поили какой-то гадостью, а потом заставляли приседать и отжиматься до потемнения в глазах. Четыре раза брали кровь через катетер, который Иная приспособила мне сразу же, как только мы с ней заключили договор. Но саму медичку я видела нечасто. Со мной занимались другая арлинта и фарна, с которой я столкнулась, когда искала Инаю. От них я знала, что сама Иная занята бюрократической работой: она добивалась разрешения на проведение эксперимента. Так медики деликатно называли то, что мне предстояло. Мне на терминологию было плевать. Главное, чтобы все получилось, чтобы я не превратилась в бесполезное неподвижное бревно.
Единственное, о чем я жалела, это о том, что не могу повидаться с Дайренном. Командор занозой сидел у меня в сердце, я скучала за ним. Но арлинта на этот счет высказалась категорично: или я во всем слушаюсь ее и скрупулезно следую ее предписаниям. Или могу идти искать командора. Но в таком случае про операцию я могу забыть.
Я не понимала категоричности блондинки. Что могло измениться из-за того, что я на полчаса покину медицинский блок и поговорю с командором? Впрочем, несмотря на непонимание, я предпочла подчиниться Инае. Слишком многое для меня стояло на кону.
Чуть больше, чем через сутки, нервная Иная прибежала ко мне с известием, что со мной хотят поговорить президент Альянса и министр здравоохранения. От этого сообщения я, мягко говоря, выпала в осадок. И не сопротивляясь, позволила вытащить меня в соседний корпус.
Отчасти накрывший меня от услышанного шок сослужил мне неплохую службу. Он словно наркоз заморозил все мои чувства и ощущения. И я бестрепетно смотрела на ожидавшего нас в комнате хмурого начальника лагеря, на висящие в воздухе голографические фигуры чиновников, среди которых я знала лишь одного: самого президента. Иши недовольно кивнул в ответ на наши с Инаей нестройные приветствия. И без всякого перехода сообщил:
— Вот она! — И мне почему-то почудились в его голосе нотки злости и неудовольствия.
Пока Иная четко докладывала, как была обнаружена болезнь, как мы с ней пришли к идее модификации моего генома и кто я вообще такая, я ломала голову, чем и когда успела насолить Иши. И почему начальник лагеря относится ко мне с едва прикрытой неприязнью. Пока не вспомнила, что начальник академии должен был перед нашим с командором прибытием о чем-то проинформировать Кайлима Иши. Так что, скорее всего, между двумя начальниками имелась какая-то договоренность. Которая сейчас подставляла голову Иши под начальственный гнев.
Едва эта догадка появилась в голове, как Иная закончила свой доклад. И на меня посыпались вопросы. Политиков интересовало все: кто я, как оказалась в лагере, а до этого в академии? Какие у меня успехи в учебе. Как так получилось, что первокурсница была направлена в лагерь переподготовки кадровых военных?
Последний вопрос был крайне скользким. А потому я сделала вид, что собираюсь обстоятельно ответить на все вопросы по очереди, и начала рассказывать свою биографию, надеясь, что кто-то да захочет задать уточняющий вопрос. А отвечая на дополнительные вопросы, смогу избежать ответов на неприятные. Так оно и получилось.
Когда министр здравоохранения узнал, из какой я семьи, то в первую очередь посочувствовал моей утрате. А потом просто закидал вопросами про наследственность: болел ли кто-то из моих родных чем-то похожим? Какие вообще болезни были присущи моей семье? Могли ли мои гены уже подвергаться мутациям раньше? Вопросы сыпались на меня как горох из рога изобилия. И первоначально заданные действительно стали забываться. Оставалось понадеяться, что никто их не задаст вновь.
— Что ж, девочка, — резюмировала, в конце концов, голограмма президента Альянса, — кому-то другому я бы запретил на том основании, что он недостаточно понимает, на что идет. Но ты из семьи ученых. Не просто ученых, а генетиков, чей вклад в правительственные программы изучения генома и генной инженерии просто бесценен. Уверен, ты понимаешь все риски. А потому, если ты твердо решила участвовать в эксперименте в качестве подопытной, я даю свое добро.
От облегчения у меня едва не подкосились ноги. Нахлынула противная, теплая слабость. Во рту появился неприятный привкус. Это что же, новый симптом болезни? Думать над этим было некогда. Я выслушала напутствия президента и министра, высказала приличествующие случаю благодарности. И мы распрощались. А едва только голограммы в центре комнаты погасли, едва Иши длинно и с явным облегчением выдохнул, Иная вцепилась мне в локоть и потащила прочь.
Я отчаянно надеялась, что во время перехода к медицинскому блоку мне удастся увидать Дайренна. Хотя бы издалека. Но мечты предпочли остаться мечтаниями. Как ни высматривала, командора я не увидела. А потом вообще не осталось времени на тоску по киллу: Иная развила сумасшедшую деятельность по подготовке к операции. Как блондинка объяснила мне сквозь зубы, она торопилась как можно быстрее ввести мне мутаген, чтобы между расчетами и физиологией был как можно меньший разрыв.
Несмотря на добро от президента, мне все равно пришлось подписать кучу бумаг на тему того, что я понимаю, куда сую свою голову. И что не буду позже, в случае неудачи, предъявлять никаких претензий. Я подмахнула их молча, почти не глядя. Но под сердцем застыла маленькая холодная ледышка обиды. Впрочем, это были пустяки. Куда обиднее было то, что Дайренн даже не попытался меня найти. Сколько я нахожусь в медблоке? Пять или шесть дней? Неужели он так и не спохватился? Или… или декану плевать на то, что случится со мной?
И вот наступило время проведения операции. Иная заставила меня переодеться в свободную серую рубаху с завязками у горла. Одежка напоминала мешок. Или наволочку. С дырами для головы и рук. И белье под нее надевать было запрещено. Но куда больший дискомфорт у меня вызвало не отсутствие трусиков под разлетайкой, а необходимость надеть на босые ноги пластиковые бахилы. Пластик скользил по кафелю, покрывавшему полы в медблоке. И мне приходилось изо всех сил цепляться за руку молчаливой Инаи, чтобы не свалиться и не сломать себе что-нибудь.
Сама «операционная» произвела на меня удручающее впечатление: во-первых, была расположена в цокольном этаже. Не имела окон и была освещена большой лампой, неразрывно связанной в моем понимании с операциями. Под серыми стенами толпились почти все медики лагеря. По-моему, только ради того, чтобы поглазеть. Нашли себе развлечение. А посреди комнаты, прямо под прожектором, стояло нечто вроде каменного постамента с крепежами по бокам.
Я споткнулась при виде этих железок с цепями и спросила помертвевшими губами, не сводя с них глаз:
— Это что?..
Иная сухо ответила:
— Мы зафиксируем тебе руки и ноги. Если мутации пройдут легко, то ты испытаешь лишь психологический дискомфорт. А вот если ты начнешь биться и вырываться, то эти крепления не дадут тебе нанести себе серьезные увечья.
«И ты не покалечишь никого из нас» повисло невысказанным в воздухе. А мне впервые стало страшно. На что же я решилась?
Иная за руку подвела меня к постаменту, который у меня ассоциировался с жертвенным камнем, и предложила на него забраться. Высота сего предмета оказалась почти мне по пояс. И я испытала несколько неловких и неприятных мгновений, стараясь из положения сидя на краю лечь так, чтобы не сверкнуть перед всеми отсутствием белья. Возможно, это было лишь в моей голове, а на деле никому из медиков не было интересно, как я устроена между ног. Но я не могла избавиться от ощущения, что на меня смотрят.
