Матиас вышел из кабинета генерала, чувствуя себя усталым — но эта усталость была моральной, а не физической. Путешествие по реке вышло долгим, и у него в распоряжении оказалось достаточно времени, чтобы продумать план дальнейших действии. Этого времени хватило, чтобы как следует обдумать все до последних мелочей и понять, как избежать визита в Рейксклык, чтобы не видеть заключенную там тварь. Этого времени хватило, чтобы вспомнить все, что произошло между ними. Боль от воспоминаний никуда не уходила. Матиас по-прежнему ощущал ее — она, как ледяная рука мертвеца, стискивала его сердце. И при мысли об узнике Рейксклыка эта боль накатывала с удвоенной силой. Если бы у Матиаса был выбор, он бы за лигу обходил Рейксклык, и пусть бы этот человек гнил там в своей темной камере. Но выбора не было. Узник как никто другой мог помочь Тульманну выследить рогатого колдуна-крысолюда.
Над Альтдорфом сгустилась ночь, и весь город погрузился в молчаливую тьму. Миновав мрачные переулки, ведущие к штаб-квартире ордена, Матиас вышел на широкую площадь перед собором. Здесь никого не было, не считая марширующей шеренги монахов в черных рясах, молчаливо бичующих себя плетьми на ходу, — те собственной кровью оплакивали смерть Фолькмара.
Матиас понаблюдал за ними немного, впечатленный таким религиозным пылом, затем спустился по массивным каменным ступеням в подземную часовню собора. Двери, больше похожие на крепостные ворота, были открыты, а коридор за ними освещали тысячи свечей. Охотник вытащил из пояса серебряную монетку и отдал ее бритоголовому послушнику, стоящему возле входа, — и благодарно кивнул, когда тот протянул ему маленькую черную свечу.
Матиас направился через неф, мимо рядов скамеек, на которых даже в такой поздний час хватало скорбящих альтдорфцев. А впереди виднелся алтарь, озаряемый великим множеством свечей, и от этого казалось, что огромный золотой молот, лежащий на нем, охвачен жидким пламенем. Возле алтаря пылала бронзовая курильница, и от ее святого огня расходился ароматный дым. Это зрелище одновременно захватывало и пугало, воодушевляло и угнетало. Зловещая красота алтаря все равно не позволяла забыть о том, почему он так обставлен — в память о покойном верховном теогонисте.
Подойдя к алтарю, Матиас опустился на колени и коснулся лбом холодного каменного пола. Он снова подумал о Фолькмаре — суровом, бескомпромиссном жреце, десятки лет являвшемся сердцем и совестью всего культа Зигмара. Охотник помнил, как Фолькмар мог внушить надежду в сердце отчаявшегося всего лишь несколькими добрыми словами и как мог спустить с небес власть имущего одним лишь взглядом. Матиасу посчастливилось несколько раз увидеться с Фолькмаром лично, и тот собственной рукой благословил меч охотника. Формально верховного теогониста оплакивала вся Империя, но для подавляющего большинства Фолькмар оставался фигурой неизвестной и недосягаемой. Матиас же точно знал, какого человека они потеряли, и осознавал, как сильно обеднела Империя после его смерти.
Охотник направился обратно по проходу между лавками и уже почти добрался до середины зала, когда его кто-то окликнул по имени. Матиас по привычке потянулся к мечу, но, оглянувшись, понял, что оружие обнажать не придется. По проходу торопливо шагал мужчина в красно-белом облачении воина-жреца Зигмара, и Матиас улыбнулся, разглядев обветренное лицо и кудрявую седую бороду до самой груди.
— Отец Брендль, — приветственно кивнул охотник, стараясь не повышать голоса, чтобы не помешать скорбящим. — Вот уж кого я не ожидал увидеть в Альтдорфе, так это тебя.
— Много воды утекло, — откликнулся жрец, — но я не мог не узнать Матиаса Тульманна, заметив его возле алтаря. Очень рад видеть тебя живым и здоровым.
— Я тоже, дружище. — Матиас хлопнул его по плечу.
Несмотря на преклонный возраст, под грубой мантией Брендля все еще ощущались мускулы — он не до конца растерял силу, которой отличался в годы наемничества.
Жрец огляделся по сторонам и покачал головой:
— Боюсь, предаваться воспоминаниям о прошедших деньках здесь будет непочтительно. Я знаю винную лавку неподалеку отсюда, где мы можем присесть и побеседовать, как джентльмены. Или, по крайней мере, как те, кто убедительно их изображает.
— Ты уверен, что я не отвлеку тебя от служебных обязанностей?
— Целиком и полностью, — отмахнулся Брендль. — Я тебе потом объясню, когда мы пропустим по стаканчику.
Винная лавка, о которой говорил жрец, оказалась маленькой и невзрачной. Не считая Матиаса и его спутника, единственными посетителями были стражник с осоловелым взглядом, целиком сосредоточенный на выпивке, да пара фонарщиков, пытающихся выгнать из костей ночной холод. Брендль разжился у продавца бутылкой «Рейкланд Хох» и устроился за самым дальним из малочисленных столиков.
— За Фолькмара, — объявил Брендль, разливая напиток по стаканам.
Матиас поддержал тост, а затем присел за стол.
— Должен признаться, я немало удивился, увидев, как ты ведешь службу в соборе, — произнес охотник, пока Брендль заново наполнял стаканы. — Ты высоко поднялся в сравнении с твоим предыдущим постом в Мидденланде.
Брендль рассмеялся и отхлебнул вина.
— Это ты так думаешь. Но на самом деле у меня не больше причин прийти в собор, чем у тебя, — я просто преданный Зигмарит, отдающий дань уважения верховному теогонисту. Полагаю, если бы некоторые архилекторы услышали, как кто-то упоминает имя Хорста Брендля в одном предложении со «службой в соборе», их бы удар хватил. Сказать по правде, я в подвешенном состоянии, — сознался жрец, покраснев, а затем снова рассмеялся. — Меня, похоже, отправили сюда в качестве связующего звена между храмами Зигмара и Ульрика. Вероятно, кто-то из больших шишек углядел в этом какой-то смысл, учитывая, что я из Мидденхейма и все такое. В любом случае затея не больно-то удалась.
— И почему меня это не удивляет?.. — откликнулся Матиас. — Только не говори мне, что ты назвал Ар-Ульрика отсталым язычником или чем-то этаким?
Румянец на щеках Брендля стал ярче.
— Ну, настолько уж я не зарывался, — сказал жрец, отводя глаза. — Парень, с которым я рассорился, стоял на несколько ступеней ниже Ар-Ульрика. Но драка все равно вышла неплохая.
Матиас едва не поперхнулся вином.
— Ты что… подрался со жрецом Ульрика?
— Что-то вроде того, — признал Брендль. — У него была рукоять от топора, а у меня — ощипанная курица. Не поверишь, как хорошо можно отделать противника таким оружием! Едва люди на улице услышали, как курица бьет по его руке, так их сразу как ветром сдуло.
— Ты устроил уличную свару со жрецом Ульрика?
Изумление Матиаса стало еще сильнее. Он хорошо представлял себе горячий нрав Брендля, но драка с другим жрецом, да еще прямо посреди улицы, была перебором даже для бывшего наемника.
— Мы были на улице, когда вспыхнула ссора. В Ульриксберге все так или иначе — улица…
— Ульриксберг! Мидденхейм? — Матиас покачал головой.
Мидденхейм был городом-государством, откуда брало свое начало ульриканство, центром поклонения Ульрику. Свара, устроенная Брендлем, и на задворках Мидденланда становилась проблемой, а уж в самом Мидденхейме…
— Ну, как раз там находился Волк-отец Бейгир.
— Волк-отец Бейгир! Родич Ар-Ульрика Вальгейра! Ладно, проехали, я больше не хочу ничего об этом слышать.
Брендль плеснул себе еще вина и улыбнулся, взглянув на Матиаса.
— Ну а тебя что привело в Альтдорф? Когда я в последний раз слышал о тебе, ты отправился в Штирланд выслеживать какого-то доктора-еретика. А что, в Штирланде уже знают про смерть Фолькмара? Про нее и здесь-то узнали всего три дня назад.
— Нет, я вернулся по служебной надобности.
Матиас постарался рассказать о причинах своего появления в Альтдорфе в самых общих чертах, не вдаваясь в излишние подробности вроде вмешательства скавенов и не упоминая «Das Buch die Unholden». Когда он закончил, Брендль откинулся на спинку стула, покачивая головой, осмысливая услышанное.
