Ну а пока, победа куётся в тылу.
Комбриг – а ныне полковник, большего звания в казацкой армии Пугачёва просто не было – Кутасов возвращался с очередной большой инспекции. И то, что он увидел, ему очень нравилось. На заводах, где рабочий класс полностью поддержал восстание, лились пушки и ядра, мушкеты и пули. На мельницах мололи порох для этих мушкетов и пушек. На мануфактурах шили гимнастёрки, фуражки и пилотки для солдат и офицеров «нового строя». Отливались треугольники, «кубари», «шпалы» и ромбы, пряжки со звёздами и кокарды. В кожевенных мастерских тачали сбрую для коней и ремни и портупеи для пехоты, а также многочисленные кожаные нашивки на рукава. Ковались сотни сабель, штыков, тесаков и наконечников для копий.
– В первую очередь сабли поставлять башкирам, – наставлял каждый раз интендантов, и из РККА и пугачёвских, комбриг. – Это самые слабовооружённые части нашей армии, а значит ваша, товарищи интенданты, основная задача исправить эту проблему!
После заводов и мануфактур он отправлялся на плацы, где муштровали солдат. Надо сказать, что проблема с кадрами всё так же довлела над армией Пугачёва. Если унтеров ещё удавалось набрать, то старший командный состав был удручающе мал. Пока эта проблема не стояла столь остро, ведь в процессе подготовки армии более важен именно младший командный состав, по старорежимному – унтера. Комбриг усмехнулся своей мысли. Старорежимному, надо же. Он сам сейчас живёт при «старом режиме» и прилагает все усилия, чтобы свергнуть его, как делал это его отец, убеждённый социалист, хоть и блестящий гвардейский офицер-преображенец.
– Раз-два! – неслось над плацем. – Сено! Солома! Сено! Солома!
Рекруты в зелёных косоворотках, заменяющих пока гимнастёрки, шагали, шурша сеном и соломой, привязанными к их ногам. Приём старый и использующийся, насколько знал и до сих пор – в смысле, для тридцатых годов двадцатого века, откуда прибыли военспецы.
Весь мир насилья мы разрушим,
До основанья, а затем.
Мы наш, мы – новый,
Мир построим.
Кто был ничем, тот станет всем.
– Товьсь! Целься! Пли! – Щелкают курки новеньких мушкетов. – Мушкет к ноге! – Приклады стучат в вытоптанную до каменной твёрдости землю. – Заряжай! – Звенят шомпола, крепкие зубы рвут бумажные кулёчки патронов, сыплют несуществующий порох на полки, затем в стволы, забивают пыж, пока ещё без пули. – Мушкет к плечу! – И снова. – Товьсь! Целься! Пли!
Рядом тренируются вести огонь с колена. Чуть дальше отрабатывают приёмы штыкового боя, раз за разом вонзая трёхгранные клинки в мешки с песком, подвешенные на верёвках. На левой стороне их были нарисованы красные круги и кресты. Унтера при этом громовыми голосами объясняли, как сохранить стволы и замки мушкетов в целости при рукопашной схватке.
Эти занятия напомнили Кутасову о солдатах «нового строя», что дрались в Сакмарской мясорубке, как с лёгкой руки комиссара Омелина стали называть битву за городок. Мало кто понимал мрачный юмор этого сравнения с кровавыми полями Империалистической войны, однако название это как нельзя лучше подходило сражению, в котором погибли несколько тысяч человек с обеих сторон. А пленных было намного меньше, чем в, так сказать, оригинальном сражении за Сакмарский городок. Никаких без малого трёх тысяч человек – почти все, кто сражался на его улицах, сложили головы на поле боя, а не сгнили в екатерининских тюрьмах и каторгах.
Однако закрадывалась в голову Кутасову одна подленькая мыслишка. А ведь так мало изменила эта мясорубка. Мансуров, всё равно, взял Нижнеозерную и Рассыпную крепости, разбил казаков Овчинникова, Перфильева и Дехтярёва у реки Быковки. Не так давно они под предводительством Овчинникова прибыли, пробравшись глухими степями, на соединение с остальной армией Пугачёва. И теперь солдаты Мансурова и перешедшие на сторону правительства казаки гоняют по тем же степям отряды Дербетева, Речкина и Фофанова. Последовали и другие, не столь значительные поражения. И Пугачёв скрипел зубами, упрекал Кутасова в бездеятельности и требовал ускорение подготовки полков «нового строя». Комбриг кивал и отвечал, что следует выжидать. Ведь он-то знал, что скоро умрёт командующий генерал-аншеф Бибиков, и в армии начнутся интриги и брожения, которые дадут им столь необходимую передышку.
Пугачёв со своей «свитой», в которой состоял Омелин со своими комиссарами, прибыл на Южный Урал в первой неделе апреля. За несколько дней до смерти Бибикова. Первым делом, он вызвал к себе комбрига Кутасова.
– Что же это делается, Кутасов? – спросил он у комбрига, вместо приветствия.
– О чём вы, Пётр Фёдорович, говорите? – переспросил у него Кутасов. – Если вы о поражениях ваших полковников, то к нам это не относится.
– Я про Сакмарскую мясорубку! – вскричал Пугачёв, хлопая кулаком по резной ручке своего кресла, временно назначенного «царским троном». – Ты обещал мне викторию, а вышло как? Солдат да казаков положили немеряно, а толку – ничуть!
– Отчего же? – удивился, несколько притворно, Кутасов. – Бригада князя Голицына уничтожена почти полностью. Наши же потери, хоть и велики, но не столь убийственны, как потери Голицына для армии вашей жены.
– Ты обещал викторию, – продолжал настаивать Пугачёв. – Викторию! А получилось – поражение! Твои солдаты «нового строя» сражались отчаянно, не спорю, но толку с того нет.
– Военная удача переменчива, – пожал плечами Кутасов. – Тем более, что Голицын – талантливый и смелый полководец. Поглядите, Пётр Фёдорович, на какой неслыханный стратегический ход он решился. Пехоту на коней сажали, так драгуны появились, в конце концов. Но спешивать кавалерию! До такого ещё никто додуматься не мог! Да и ваши полковники не справились с изменившейся ситуацией.
– О чём это ты? – удивился Пугачёв. – Что значит, не справились?
– Пока всё шло по плану, – объяснил Кутасов, – они командовали солдатами и казаками, как надо, но только что-то пошло не так, и они попросту не знали, что им делать. Вот от этого поражение и приключилось. Солдат «нового строя» выучить получается, а офицеров «нового склада» – нет.
– Так к чему же вообще всем этим заниматься? – развёл руками Пугачёв. – Эти твои солдатики ничего без офицеров не могут!
– Ещё как могут, – покачал головой Кутасов. – Сейчас, когда князь Голицын будет заново формировать свой корпус, у нас появилось время для того, чтобы подготовить нашу армию. И в начале лета выступить на север и нанести поражение Бибикову.
– Ну, гляди, Кутасов, – грозным тоном, какой получался у него очень хорошо, – не подведи меня со своими солдатиками снова. Не подведи.
Понимая, что дальше беседовать с «казацким царём» становится небезопасно, комбриг поспешно покинул «тронный зал» новых «царских хором» и направился в большой дом, который, как в былые времена, делил с комиссаром Омелиным. Теперь уже комиссар был ранен, хоть и не очень тяжело. Он по привычке сидел за столом, придвинутым к окну. Перед ним лежал проект новой речи и перо с чернильницей.
– О чём теперь вещать будешь? – весело поинтересовался комбриг.
– Это не моя, – оживился комиссар. – Правлю речь одного дарования из местных комиссаров. Он отправиться с нею по деревням, будет вести агитработу среди крестьян, митинги на ярмарках устраивать. Это у него очень хорошо получается.
– Кто такой? – спросил комбриг, чтобы немного рассеять нагнанную разговором с Пугачёвым тоску.
– Старший политрук Кондаков, – ответил Омелин. – Ты мне вот что скажи, Владислав. Зачем мы трепыхаемся, если всё идёт так, как шло. Пугачёва громят, и будут громить, что с Голицыным, что без него. Вот ты говоришь, мы вывели из войны князя, а ведь это не так. Князь сам засядет в Оренбурге на три месяца из-за того, что командующим назначат не его, а генерал-поручика Щербатова. Мы просто дали ему реальный повод для этого.
