– Славно сказал, – уронил Пугачёв, как бы завершая этими словами заседание штаба, – правильно.
Той же ночью в двадцати верстах выше по течению Уфы, куда уже не решались заходить патрули екатерининских войск, пожилой башкир Туймазы – житель здешних мест, вёл людей и коней к берегу реки.
– Переправа совсем плохой, – приговаривал он. – Войско не переведёшь. Никак не переведёшь. Вода поднялась. Высоко-высоко. Вот тут надо к этому дереву крепкий верёвок привязать, чтобы переправа хороший была. Есть такой верёвка? – Кто-то из роты Стельмаха протянул Туймазы несколько увязанных в бухты канатов. – Добрый верёвка. Будем вязать. – Он быстро наладил несколько узлов, проверил на прочность, заставив навалиться сразу нескольким дюжим парням. – Теперь на тот берег надо. – Обвязавшись теми же верёвками, Туймазы прыгнул в воду, не раздеваясь, и диковинной рыбой поплыл на тот берег Уфы. Там он выбрал дерево покрепче, навязал узлов, наладив верёвочную переправу. Перебравшись по ней обратно, он принялся объяснять, каким образом переправлять по ней лошадей.
– Вяжи его крепко, – старик усмехался, – как будто воруешь, и ставь на доска. А солдаты с тот береги – тяни, тяни крепко, в землю упрись. Надо быстро чтоб конь на тот берег был, пока он не испугаться, и копытом не бей. А то разобьёт доска – и всё. Нет конь. Нет переправа.
Таким образом, люди и лошади переправились на правый берег Уфы. Туймазы махнул им на прощание рукой, собрал верёвки, забрав их с собой, и ушёл к себе в степь. Небольшой же отряд Омелина, как можно тише направился к Красноуфимску. Для ускорения полковой комиссар посадил стельмаховских мазуриков на коней к своим всадникам. Когда с рассветом вдалеке появились стены крепости, все подобрались, начали проверять оружие, понимая, что очень скоро их ждёт кровавая заварушка, шансов выйти живым из которой было очень мало. И конным, и пешим.
Неподалёку от Красноуфимска, пеших солдат в гарнизонных мундирах ссадили и теперь они шагали позади кавалеристов, стараясь скрыться в облаке пыли, что поднимали последние.
Омелин в последний раз проверил шашку и пистолеты, погладил коня по шее. Усмехнулся про себя, вспомнив их последний диалог с Кутасовым. Комбриг был решительно против участия комиссара в этой авантюре, однако у Омелина нашлись доводы и для него.
– Нельзя мне и дальше при штабе только сидеть, – сказал он Кутасову, – никак нельзя. Я авторитет теряю, и главное, среди своих людей. Политсостав в армии я составил, теперь политруки и комиссары без меня управятся. Пора бы и о себе немного подумать. Ведь вспомни Гражданскую, тогда комиссары при командирах всегда были, людей из окопов поднимали, где командир не справлялся – комиссар солдат в атаку ведёт. Я говорю это молодым политрукам, а они мне едва не в лицо спрашивают: а что же ты, товарищ Омелин? Они-то в атаки ходят вместе с шеренгами, а я – нет. Скоро, таким ходом, я вовсе авторитета лишусь, а через меня – и весь политсостав. Этого допустить нельзя. Никак нельзя. Ты-то себе славу заработал в Сеитовой слободе, откуда тебя на руках израненного вынесли. А погибну я, так политсостав сделает из меня святого, помнишь, мы и об этом говорили.
Помолчал тогда комбриг Кутасов, но не нашёл чего ответить, и только рукой махнул.
– Кто такие?! – оторвал Омелина от воспоминаний голос часового со стены Красноуфимска.
– Открывайте ворота! – крикнул ему комиссар. – Мы из корпуса Деколонга!
– Сейчас разберемся, из какого вы корпуса! – ответили ему, и спустя несколько минут в воротах отворилась небольшая калитка, ровно одному человеку пройти, и из неё вышёл небольшой отряд солдат во главе с офицером в чине капитана.
– Кто такие? – задал он тот же вопрос. – Откуда будете?
– Мы из корпуса Деколонга, – снова ответил Омелин. – Честь имею представиться, поручик Омелин. – Он коротко козырнул.
– Поручик Стельмах, – выступил вперёд бывший студент. – Командовал ротой в троицком гарнизоне, сейчас принял командование гарнизонными войсками, что прорвались из крепостей, после их падения под ударами пугачёвских орд.
– Красиво говорите, господин поручик, – усмехнулся капитан-поручик, и, чтобы не выглядеть невежливым также представился: – Капитан-поручик Марев. Казаков среди вас нет, бород бритых тоже не вижу, – начал вслух рассуждать он, – для пугачёвцев вы слишком уж гладкие все, нет таких у Емельки. Значит, можете проходить. Подождите пару минут. Сейчас мы вам ворота откроем.
И действительно, стоило ему, вместе с отрядом вернуться в крепость, как тяжёлые ворота её поползли в разные стороны. Омелин позволил себе усмехнуться – всё шло по его плану, враг сам впускал их к себе.
Омелин покачивался в седле. Цок, цок, цок, – бьют подковы по земле. Омелину стоило больших душевных усилий не поглаживать рукоятку пистолета. Отряд втягивался в Красноуфимск. Медленно, очень медленно, будто мухи, ползущие по патоке. Они ползут по ней, увязая лапками, каждый раз им всё сложней выдёргивать ноги, увязающие в вязкой жидкости. И тут вдруг воздух разрывает грохот взрыва, за ним следует ещё один и ещё – начала работать пугачёвская артиллерия. Все головы обернулись в стороны южной стены, к которой сейчас развёрнутым строем шагали, как в психической атаке, рабочие и казацкие пешие полки. В тот же миг время потекло своим чередом. А именно, полетело вскачь безумным табуном лошадей.
Омелин выхватил пистолет – и всадил пулю в грудь капитан-поручику, единственному обер-офицеру у ворот. Без него, как и предполагалось, солдаты растерялись, кто-то хватался за оружие, иные же просто вертели головами, безумно и бездумно надрывались унтера, зачастую отдавая противоречивые приказы. Но все голоса перекрывал дикий свист конных пугачёвцев. Они были набраны из молодых казаков, что ещё не успели отрастить бород, им выбрили лица и приказали молчать до самого начала сражения. И теперь они отводили душу за все часы молчания.
– За мной! – кричал Омелин, размахивая выхваченной саблей. – Вперёд! К воротам!
И увлечённый им казаки понеслись по улицам Красноуфимска, рубая направо и налево всех, кто оказывался у них на пути. Наперерез им, было, устремились несколько солдат во главе с обер-офицером. Они попадали на колено, вскинули мушкеты с примкнутыми штыками. Омелин налетел на обер-офицера конём, сбил его наземь, ударил саблей по голове. Солдаты, потерявшие командира, растерялись – унтеров среди них не было – и не успели выстрелить. Казаки порубили их в несколько секунд.
Пролетев ещё несколько улочек, они наткнулись на почти полноценную засаду. Солдаты катили телегу на середину и без того узкого переулка. По команде офицера они тут же бросили это занятие, укрылись за телегой и открыли беспорядочную стрельбу по подлетающим казакам. Омелин ловко послал коня на препятствие, тот взвился над телегой, царапнув копытами по старому дереву, и приземлился по ту сторону, сбив грудью нескольких солдат наземь. Комиссар завертелся в седле, как сумасшедший, раздавая удары направо и налево. К нему быстро присоединились передовые казаки, расчистившие улочку. Перевернув телегу и оттащив её к домам, всё это не слезая с сёдел, казаки помчались дальше.
Но эта заминка стола им очень дорого.
– Вашбродь! – козырнул седоусый унтер – ветеран нескольких войн. – Приказ выполнен! Баррикады сложены! Солдаты готовы принять удар!
Комендант Красноуфимска капитан Конев кивнул и отпустил его. Он вполне доверял поручику Веньяминову, которого отправил с ротой солдат – больше дать не мог, ввиду подступающего к стенам противника – остановить неизвестно как прорвавшихся в крепость с тылу казаков. Вышедший из унтеров пожилой поручик, такой же ветеран, как и резво убежавший обратно сержант, он крепко знал военное дело. Он воевал с турками за Дунаем и отлично умел противостоять налётам дикой и лихой кавалерии.
– Кто такие? – обернулся на голос вахмистра и увидел шагающих колонной по два солдат в гарнизонных мундирах, возглавлял их незнакомый офицер. – Куда прёте?! – заорал вахмистр, однако солдаты и не подумали остановиться.
