– Вряд ли пробьём, – качал головой майор Чумаков, глядя на стены. – Долбить придётся не меньше трёх дней.
– Ты и долби, майор, – кивнул ему комбриг. – Но не особенно увлекайся, береги порох.
– Когда на штурм пойдём, товарищ полковник? – спросил у него майор Курыло, страстно любивший кровавую рукопашную схватку, и особенно эскалады.
– Не пойдём, майор, – ответил ему Кутасов. – Незачем людей зазря гробить, будем брать врага измором.
Курыло вздохнул тяжёло, понимая, что ему негде будет в ближайшее время разгуляться, и вернулся к своему батальону.
Однако сражаться всё же пришлось. Осаждённые то и дело предпринимали вылазки, стремясь уничтожить или повредить орудия. Однако каждый раз, не смотря на ожесточённость боёв и прикрытие артиллерии со стен крепости, их загоняли обратно за стены с большими потерями для екатерининских солдат.
– Сами себя гробят, – сказал Пугачёв, обходивший место такой ночной вылазки. – И ведь как дерутся, что твои черти, верно, полковник?
– Жестоко дерутся, – согласился Кутасов, сам участвовавший в рукопашной схватке этой ночью. – Но и мы тоже не лыком шиты, как говориться. Думаю, скоро крепость выкинет белый флаг.
– Толку-то с этого, – махнул рукой Пугачёв. – Солдат они много положили, порох почти весь пожгли, как только он у них весь выйдет, так они и сдадутся.
– Войску нужна была передышка, – сказал на это Кутасов. – Мы ведь идём без передышек с самого Ая. А тут стоим на месте, хоть и дерёмся, но малой кровью, вот и отдыхаем, можно сказать. Ещё и из гарнизона наберём, быть может, солдат. Пополним ряды.
– Ну, и то хлеб, – кивнул Пугачёв. – Что там с твоим особым отделом?
После того, как армию стали пополнять из числа солдат-перебежчиков, Кутасов предложил организовать особые отделы для проверки вновь прибывших. Вот тут и пригодился, наконец, старый чекист, числившийся военюристом первого ранга, Семён Семёнович Сластин. Личностью он был не самой приятной, его недолюбливали все отправившиеся в прошлое офицеры, считая навязанным энкаведешником, однако дело своё он знал туго. Как только был организован особый отдел, он был назначен его начальником. Первым делом Сластин велел тащить к нему всех полицейских, стражников и надзирателей из городов и посёлков, занимаемых армией, с ними он заводил один короткий разговор.
– Жить хочешь? – спрашивал он у избитого человека, сидящего напротив него на неудобном стуле, а то и вовсе на земле. Ответ напрашивался сам собой. – Работать на меня будешь? – Ответ снова был очевиден. Так и собрал он себе команду отборных негодяев, преданных лично ему какой-то примитивной звериной преданностью, а также отлично понимающих, что без Сластина они ничто, даже не люди. Случись что с ним, остальных офицеров особого отдела попросту перережут те же мазурики Стельмаха, по той же причине они боялись лишиться его расположения.
– Они там не особенно зверствуют? – спросил Пугачёв у Кутасова. – А то мне казаки начинают на них жаловаться, не только среди перебежчиков, но и среди своих. Вот уже двоих славных казаков сгноили, будто при Рейнсдорпе. Такого я в своём войске не допущу. Разберись с этим, полковник, покуда я этих твоих особистов, или как вы их там зовёте, к чёртовой матери не поразогнал.
– Разберусь, Пётр Фёдорович, – кивнул комбриг, и тем же вечером заявился «в гости» к начальнику особого отдела армии Сластину.
Он открыл дверь личного кабинета военюриста и как будто перенёсся во времени обратно в тридцатые годы далёкого двадцатого века. Тут тебе и стол с зелёным сукном, и шторы, пошитые из бархата, реквизированного с чудом уцелевшего купеческого склада в Красноуфимске, и даже вовсе неизвестно откуда взявшаяся пальма в кадке, видимо, из какой-нибудь дворянской усадьбы. Всё это барахло Сластин таскал за собой в обозе, обставляя им квартиры особых отделов, где бы они ни были – в городе, селе или же вовсе в поле. На столе перед ним всегда горела свеча в залитом воском подсвечнике.
Увидев, кто вошёл к нему в кабинет, Сластин не изволил даже оторвать тощего зада от стула, лишь изобразил, что отдаёт честь, как-то невнятно махнув рукой. Он никогда не снимал фуражки, скрывая под ней основательную лысину.
– Товарищ военюрист, – обратился к нему комбриг, присаживаясь на неудобный стул перед ним, – у меня к вам серьёзный разговор.
– О чём же? – перебил его Сластин.
Комбриг поднялся со стула, поправил свою фуражку и во всю силу лёгких гаркнул, да так, что огонёк свечи заплясал безумную тарантеллу:
– Встать! Смирно!
Сластин только дёрнулся, сказалась военная выучка – офицер, какой-никакой – однако, остался всё же сидеть, нарочито пододвинув к себе какую-то бумагу и погрузившись в чтение.
– Что это значит, товарищ военюрист первого ранга? – ледяным голосом поинтересовался Кутасов.
– А что это вы на меня орёте, товарищ комбриг? – весьма невежливо, вопросом на вопрос ответил Сластин. – Офицеры особых отделов выведены из подчинения военного командования и подчиняются только своему начальству в наркомате внутренних дел.
– Вот как ты заговорил, Сластин, – усмехнулся Кутасов, медленными шагами обходя стол. Чекист, уткнувшийся для виду в бумагу, не заметил этого. – Выведены, значит. – Комбриг сделал ещё один шаг. – Тут такое дело, Сластин, на тебя казаки Пугачёву жалуются, говорят, сейчас не старые времена, чтобы хватали казаков да гноили в застенках. Рейнсдорпа вспомнили. – Ещё осторожный шаг. – Пугачёв на меня давит. Ты приумерь свою прыть немного. Среди солдат, что к нам перебегают, крамолу ищи и выявляй, сколько хочешь. До них мне дела нет, кто там виновен, а кто только на подозрении. Но казаков не трожь.
– Особый отдел вам, товарищ комбриг, не подчиняется, – не поднимая глаз, повторил Сластин. – Я буду ловить шпионов и предателей среди кого бы то ни было. И мне всё равно кто они будут, казаки или перебежчики.
– Я вижу ты, Сластин, меня не понял, – притворно вздохнул Кутасов. – Ты не в тридцать пятом году, Ваня, и Генриха Ягоды за твоей спиною нет. И Энкаведе тоже нет. И особые отделы подчиняются мне, как старшему группы военных специалистов. Понятно, товарищ военный юрист первого ранга?
– Товарищ комбриг, – дернулся, было, Сластин, но стоявший уже у него за спиной Кутасов резко припечатал его лицом в стол, прямо в зелёное сукно, носом в бумагу, которую он читал.
– Значит так, Ваня, – Кутасов навалился Сластину на шею всем весом, вдавливая его в сукно, – слушай меня, повторять не буду. Лови шпионов и предателей среди перебежчиков, казаков не трогай. Я ведь тебе даже не угрожаю, Ваня. Я предупредить тебя пришёл. Казаки ропщут на тебя и твоих особистов. И ведь я просто не стану за тебя вступаться, когда казаки вас перевешают, а уж что они с тобой сотворят… – Комбриг многозначительно замолчал. – Вот так-то, Ваня. Вот так.
Кутасов отпустил начальника особого отдела и, не прощаясь, вышел из его кабинета.
– Сластин зверствует, – сказал Омелин. – Мытарит каждого перебежчика так, что смотреть страшно. Всё шпионов ищет.
– Ничего, – отмахнулся Кутасов. – От них всё равно толку мало. Всех отправляем на Южный Урал унтерами в Резервный батальон, крестьян с рабочими муштровать. Среди них идейных и политически грамотных нет, как и таких, что останутся с нами до конца. Чуть дело пойдёт не так, они обратно перебегут. Ведь беглым рабочим с крестьянами терять уже нечего, их кроме плетей и виселицы ничего не ждёт, если мы проиграем, вот они и будут драться до последней капли красной рабоче-крестьянской крови.
– Вот теперь и ты меня цитировать начал, – усмехнулся комиссар. Фразочки его, вроде этой про рабоче-крестьянскую кровь, давно уже, что называется, пошли в народ. – Но ты, Владислав, себе врага нажил. Сластин враг очень опасный.
– Здесь Ягоды нет, – покачал головой Кутасов, – и Энкаведе тоже. Чего же мне его бояться?
– Зато осталась его банда из особого отдела, – ответил Омелин. – Да и к тому же Пугачёву он может попробовать втереться, состряпать какой-нибудь липовый заговор.
