– Надо было продолжать осаду! – кричал он, размахивая булавой так, что навершье её грозило раскроить череп Кутасову. – Почему ты приказал уходить, бригадир?! Мы же прижали михельсонову пехоту. Разнесли в пух и прах! Оставалось только кремль казанский взять!
– У нас нет осадной артиллерии, – повторял Кутасов, – по крайней мере, такого калибра, чтобы пробить стены казанского кремля. Долгой осады не выдержать нам, именно нам, а не гарнизону крепости. Подойдут Мансуров, Голицын, Муфель, да Бог знает, кого ещё пошлёт против нас ваша неверная супруга…
– А что же нам теперь делать, – разводил руками Пугачёв, – на этом берегу Казанки?
– Ждать, Пётр Федорович, – говорил Кутасов, – когда Михельсон выйдет дать нам бой. Он не преминет сделать это, ведь у него в подчинении, в основном, конница, а пехоту мы и без того хорошо проредили. В крепости от драгун с карабинерами толку нет, разве что раздать мушкеты, да на стены поставить. Нет, Пётр Фёдорович, Михельсон выведет свой корпус из Казани. Вот в поле-то мы его и разобьём.
– Разобьёшь ты, бригадир, – успокоился несколько Пугачёв, но ту же впав в новую крайность, смертный грех уныния, – как же. Два эскадрона из Михельсонова корпуса разнесли два твоих батальона в пух и прах.
– Разнесли, – спорить было бессмысленно, – но не в пух и прах. Из пяти рот батальона из боя вышли две, практически полного состава.
– Из пяти сотен – меньше двух, – ехидно заметил Мясников, втайне радовавшийся поражению Кутасова.
– Пусть так, – упрямо наклонил голову комбриг, – но это были два свежих батальона, только что с Урала, в бою ни разу не бывавших, а против них – пехота корпуса Михельсона и два эскадрона закалённых в боях кавалеристов. И я считаю, что шестой и восьмой рабоче-крестьянские батальоны вышли из этой битвы с честью. Да, именно с честью!
– Ну, тут уж поспорить нельзя, – кивнул несколько опешивший от напора Пугачёв. – Тогда твоим рабочим и крестьянам стоять в будущей баталии в центре построения, принимать главный удар на себя.
– Примем, – твёрдо сказал Кутасов, – и выдержим, а если не выдержим, костьми ляжем. И ещё я предлагаю сформировать из шестого и восьмого батальонов Ударный лейб-гвардии гренадерский батальон четырёхротного состава. И поставить его на правом фланге нашего строя, как и положено гренадерам.
– Будь по-твоему, бригадир, – кивнул Пугачёв. – Статс-секретарь неси бумагу, пиши рескрипт. А кого командиром этого батальона поставим?
– Я сам и буду его командиром, – заявил комбриг. – И встану с ними в строй в будущей баталии.
– Повтори-ка для моего секретаря, – Пугачёву всё же нравились «немецкие» словечки и он старался вставлять их к месту и не к месту, – как назовётся этот твой батальон.
Кутасов терпеливо несколько раз повторил длинную фразу, чтобы грамотный, но не особенно умный дьячок, вознесшийся до статс-секретарей при «императоре», старательно, даже язык высунул от усердия, записывал её. Вот так и стал комбриг комбатом.
Я покачивался в седле, радуясь, что эскадрон наш, да, впрочем, и весь полк движется исключительно шагом со скоростью марширующей параллельной колонной пехоты и катящей орудия артиллерии. Из госпиталя я сбежал на следующий день после удачного эксперимента со вставанием с койки, сил на это хватило, хоть и едва-едва. Я, качаясь, будто пьяный матрос, добрёл до квартир нашего полка, на лестнице меня увидел наш с Озоровским денщик. Всплеснув руками, старый солдат едва не выронил сапоги, которые нёс чистить, и, подперев мне плечо, помог добраться до комнаты.
– Чёрт тебя побери, Ирашин, – приветствовал меня Озоровский. – Ты о чём думаешь, а? Приполз помирать на квартиру, чтоб в госпитале не кончаться?
– Я тоже рад тебя видеть, – вымучено усмехнулся я, – а со своими предположениями можешь идти… – Я не договорил, задохнувшись от кашля, а когда сплевывал подступивший к горлу ком, по губам снова потекла кровь. Чёрт! Я думал, что кровохарканье у меня прекратилось. Видимо, перенапрягся.
– Ты мне вот что скажи, Ирашин, – спросил Озоровский. – Ты, что же, завтра в бой собираешься идти?
– Не собираюсь, – ответил я, – а пойду. В госпитале помирать легко, а выздоравливать лучше всего в чистом поле.
– Да ты понимаешь, что дуба дать можешь, даже раны не получив! – вскричал Озоровский. – Уважать себя заставить хочешь так, да?
– Нас слишком мало, Паша, – вздохнул я, откидываясь на кровати, стирая поданным мне платком кровь с губ. – Если будем по госпиталям валяться, кому воевать?
– Ну да, – буркнул неожиданно наш денщик, не отличавшийся словоохотливостью, а на моей памяти так и вообще заговоривший в первый раз, – а коли вы, вашбродь, помрёте, будет лучше.
Мы воззрились на денщика круглыми глазами, а тот поставил сапоги Озоровского в угол и ушёл в свою каморку.
– Слушай, Паша, – сказал я Озоровского, – а как зовут-то твоего денщика?
– Васильич, – ответил тот, – а что?
– Да так, просто интересно.
Я вернулся к реальности, когда полковые трубы пропели построение. Мы стояли на левом фланге и, согласно плану баталии, разработанному нашим командиром и полковником Толстым, должны были форсировать реку Казанку и немедленно, не дожидаясь пехоты, атаковать пугачёвцев. На башкир и татар не отвлекаться, ими займётся наша лёгкая кавалерия, а бить правофланговых рабоче-крестьян. Я пригляделся к нашим будущим противникам и был сильно удивлён их внешнему виду.
– Слушай, Ирашин, – обратил моё внимание на них Озоровский, – они, что это, гренадерами заделались?
Действительно, головы солдат правого фланга пугачёвской армии вместо картузов украшали высокие колпаки с медными налобниками, шапки-гренадерки, или же митры. Они как-то не сочетались с зелёными рубахами солдат.
– Вроде того, – кивнул я, тут же пожалев об этом, под черепом словно шарики свинцовые перекатывались, стукаясь друг о друга, они взрывались болью. – Раз на правом фланге поставлены.
– Послушай, Ирашин, – подъехал к нам ротмистр Коренин, – ты зря меня послушался. Ещё не поздно в госпиталь вернуться, сделаем вид, что ты оттуда и не сбегал.
– Я в порядке, – стиснул зубы я.
– Ирашин, ты себя-то видел? – вздохнул ротмистр. Похоже, он жалел, что подал мне идею сбежать из госпиталя.
Видел я себя, видел. И зря, надо сказать. Зрелище я представлял собой воистину душераздирающее. Лицо обтянуто – ну чистый череп с пиратского флага – глаза запали, на губах следы крови, как у чахоточного, рядом с ушами тёмный дорожки, из-за контузии у меня иногда шла кровь из ушей. Мундир болтается, как на вешалке, хоть и собрат складками на поясе за спиной. Вот такой вид имел я перед боем. Оставалось усмехаться про себя шутке Озоровского.
– Ну, ты, Ирашин, – сказал он, когда понял, что меня не отговорить от идеи идти в бой, – перепугаешь всех пугачёвцев одним только видом своим.
– И то хорошо, – пожал тогда я плечами.
Снова запели трубы – и кавалерия двинулась к пологому берегу Казанки под грохот артиллерии и свист ядер. И вот что странно, этот грохот, что может, кажется, и мёртвого из могилы поднять, меня ничуть не беспокоил. Я как будто спал наяву, не смотря на этот концерт для «единорога» с оркестром из орудий меньшего калибра. Но стоило прозвучать трубам, как сонливость мою будто ветром сдуло. Я тронул коня шпорами, чтобы тот перешёл с быстрого шага на рысь – из-за сильно пораненных ног облегчаться было сложновато, а потому я был рад тому, что мы быстро перешли на галоп. Я встал на стременах, чтобы не мешать коню, сильно ссутулившись, как обычно, а то ведь так и шальную пулю словить недолго. По нам уже вовсю палили казаки из стрелковых цепей, выставленных на самом краю крутого берега Казанки. Но берег этот был не столь крут, как у Ая, штурмовать его не придётся.
Мы пролетели речку, обмелевшую по случаю довольно жаркого лета, кони наши легко взлетели на берег и мы, сметя бегущих казаков из стрелковых цепей, врезались в стройное каре пугачёвских гренадер. Те не успели дать по нам залпа, да, похоже, и не собирались этого делать. И закипела жестокая рукопашная схватка.
