– Белобородов погиб, – прогудел Пугачёв, – Арсланов тяжело ранен. Яицких казаков в армии хрен да ни хрена. – От душевного потрясения «император» потерял всю свою немецкость, в нём теперь был отлично виден не фальшивый надёжа-государь, а лихой донской казак, не гнушающийся крепким словцом. – Одни твои рабочие с крестьянами остались, какой же теперь казацкий государь.
– Придут к вам казаки, Пётр Фёдорович, – Кутасов поймал себя на том, что ему было даже немного жаль Пугачёва, настолько подавлен он был, не смотря на разгром михельсоновского корпуса. – Узнают о победе – и придут. Да и лейб-казаки Мясникова остались, в конце концов.
– Поди прочь, бригадир, – тяжко вздохнул Пугачёв. Он склонил голову, подперев её могучим кулаком. Кутасов поспешил покинуть его покои в недавно занятом казанском кремле.
Гарнизон его не стал долго обороняться. Не было у них для этого сил. Солдаты в вечер после боя быстренько перебили офицеров и несогласных унтеров и открыли ворота Пугачёву. Таков был итог. Но предводителя восстания угнетало то, что Михельсону удалось напоследок почти полностью перебить его кавалерию.
– Да уж, – вздохнул Кутасов, на выходе из царской палаты в кремле он встретил Омелина, – чему быть того не миновать. Хоть и разгромили мы Михельсона, но Белобородов голову здесь, всё равно, сложил.
– Это глупый фатализм, Владислав, – решительно заявил ему комиссар. – Белобородов погиб потому, что считал, победа уже у него в кармане. Думал, Михельсон побежит, а его казаки будут легко рубить карабинеров и драгун на всём скаку, до седла. Вот что погубило казачьего полковника, но никак не судьба или там фатум.
– Хорошо сказано, Андрей, – усмехнулся в отросшие усы комбриг. – Ты так скоро и до Господа Бога доберёшься – объявят твои комиссары, как в семнадцатом, что его нет, и всё. – Он подмигнул Омелину с какой-то хитрецой, которой раньше за ним не водилось. – Михельсона мы всё-таки разгромили, хоть и дорогой ценой, – вернул он в деловое русло разговор, – теперь надо уговорить Пугачёва идти на Москву.
– Он это и без того всем обещал, – напомнил Омелин. – Тогда, – именно это слово они употребляли для обозначения событий, имевших место в их прошлом, – его остановило поражение, нанесённое Михельсоном при Казани, теперь же дорога на Москву, можно сказать, открыта.
– Нет, Андрей, – они уже покинули «царские палаты» казанского кремля и теперь шагали по улицам города, носившим следы до сих пор идущего грабежа, – не само поражение важно. Главное то, что потеряно было ядро его войска – яицкие казаки во главе с Белобородовым. Также случилось и теперь, карабинеры и драгуны Михельсона перебили почти всех конных казаков, остались только пешие – из нищеты, так сказать, казачьего пролетариата. Ну, и Лейб-казачья сотня Мясникова. – Кутасов снова прошёлся пальцами по густым усам, что означало у него крайнюю степень волнения. – Пугачёв далеко не глуп и не доверяет нам, как и детищу нашему рабоче-крестьянским батальонам. Он, как бы то ни было, представитель совсем другого класса – и как всякий казак привык с презрением относиться к землеробам и заводским рабочим. Те отвечают казакам, можно сказать, полной взаимностью. Сейчас, пока идёт война, они дерутся плечом к плечу, но после победы все их разногласия обострятся с новой силой. Так было хотя бы с теми же гуситами. Стоило разбить всех врагов, отразить несколько крестовых походов, как они тут же раскололись на несколько фракций, готовых вцепиться друг другу в горло. Все эти сироты, оребиты, табориты и прочие. Пугачёв лишился своих казаков, верных безоговорочно только ему одному, и теперь готов сменить направление удара, двинув войска на юг, к Дону. Основная задача лежит на тебе и твоём политотделе. Наш царь-император должен понять, что если он прикажет изменить направление движения армии, она может и взбунтоваться. По войску надо пустить нечто вроде клича: «На Москву!»; и никак иначе.
– Поработаем над этим, – кивнул Омелин, – но, думаю, против законного царя войско не обернётся. Не семнадцатый год на дворе, когда только ленивый не хаял Николашку последними словами. С этим бороться бессмысленно.
– Но надо бороться, Андрей, надо! – слишком громко сказал Кутасов, правда, никто не понял о чём он, бродившие без особой цели по городу повстанцы – население его, что ещё оставалось в живых, предпочитало сидеть по домам, носа на улицу не высовывая – обернулись на бригадира и комиссара и пошли себе дальше, лишь некоторые плечами пожали. Мало ли что на уме у этих странных гостей их государя. – Как же нам тогда бороться с самодержавием, погубившим Россию?
– Рано с ним ещё бороться, – комиссар старался говорить как можно тише, ведь обсуждали они такие вещи, о которых и думать-то было опасно. Узнай Пугачёв, что готовят ему верные военачальники, лишил бы их жизни быстро и беспощадно. – Рано, Владислав. Пока идёт война, всё войско, весь народ, сплотилось вокруг Пугачёва. Кто мы такие для народа? Никто. Нет нас. Крепостные бегут к Пугачёву, готовят восстания, чтобы открыть ему городские ворота, целые деревни поднимаются, стоит заслышать о нём. Только о нём, чудом воскресшем императоре Петре Третьем, «казацком царе». Ведь втайне очень многие крестьяне мечтают стать вольными казаками, лихими разбойниками, грабить барские усадьбы, растаскивать по домам их добро. И все эти помыслы у них, так или иначе, связаны именно с именем Пугачёва. Лишись мы его сейчас, все усилия пойдут к чёрту.
– И что же ты предлагаешь? – удивился Кутасов. Они зашли в дом, что занимали в Казани, и уселись за стол, на который заботливая хозяйка его тут же принялась выставлять разносолы.
Женщина не могла нарадоваться на своих гостей. Она была прислугой в этом доме, а стала полновластной хозяйкой, после того как повстанцы повесили владеющих этим домом князей Маркиных. Принимать столь высоких гостей она была очень рада, хоть и побаивалась этих странных людей, часто, не замечая её, говоривших такие вещи, которых она просто не понимала, отчего становилось только страшней. Зато с продовольствием никаких проблем не было, как бы не взлетели цены на него после взятия Казани. Всё самое лучшее для бригадира и главного комиссара пугачёвской армии ей доставляли солдаты рабочих батальонов.
– Ждать, Владислав, – ответил Омелин. – Возьмём Москву, получим, хотя относительный, но мир, вот тогда и начнём борьбу с самодержавием. – Он усмехнулся своим мыслям. – Быть можем, именно на нас будут равняться деятели Великой Французской революции, как ты думаешь?
– Её может и вовсе не быть, – сказал на это Кутасов. – Посмотрит французская знать во главе с королём на наши события, да и передушат все революционные ростки, так сказать, в зародыше.
– Не получится, – резко хлопнул кулаком по столу Омелин. – К восемьдесят девятому году по всей Европе уже вспыхнет пламя революционного гнева.
– Про Коминтерн я помню, – кивнул Кутасов, – но ты, выходит, сам себе противоречишь, Андрей.
– Да, не важно, – отмахнулся комиссар, и сам понявший, что его понесло куда-то не туда. – Будущего знать никто не может, но Мировую революцию мы приближать будем всеми силами.
– Спорить с этим я не стану.
Не смотря на мрачное настроение Пугачёва, восстание развивалось стремительными темпами. Армия двигалось от города к городу под малиновый звон колоколов. Крестьяне встречали Пугачёва, что называется, хлебом-солью, именовали не иначе как «добрым царём-батюшкой» и вязали и вешали на воротах своих помещиков и их приказчиков. В Саранске на главной площади города был зачитан манифест «О даровании вольности крестьянам», Омелин, как главный комиссар армии, принимал самое деятельное участие в его написании, вспоминая формулировки, что зубрил перед отправкой в прошлое.
Однако теперь войско испытывало трудности с личным составом. Не смотря на огромную поддержку среди населения, крестьяне отказывались воевать за новую власть дальше своих деревень.
– Мы вам помощь оказали, – говорили старосты деревень, – помещиков перевешали, приказчиков ихних тож, чего ж вы от нас хотите теперь?
