Записываться в армию, а уж тем более, отправляться на далёкий Урал, желающих находилось немного. Да не было их почти, на самом-то деле.
– Вот они, крестьяне, – скрипел зубами Кутасов, – мешочная порода, сволочь-людишки. С такими революции не сделать. Воевать дальше своего уезда не жалеют. Бар перевешали и довольно, а другие за них воюй. И ведь не прижать их никак! Рекрутские наборы вы отменили! – По этому вопросу у комиссара с комбригом были самые жаркие споры, точку в котором поставил Пугачёв. «Рекрутским наборам при моей власти не бывать», – сказал он, как отрезал.
– Нам нельзя открывать крестьянина от земли, – говорил на это Омелин. – Мы уже готовим манифест «О призыве в ряды РККА», будем брать по три молодых человека от каждой деревни, служить будут по пять лет. А рекрутские наборы оставим как чрезвычайное средство на время войны.
– Я всё это уже слышал, – вздыхал Кутасов, – и не один раз. А нам Москву ещё брать, не забыл, Андрей? Но кем брать, не подскажешь? На Урале осталось всего три батальона, полторы тысячи человек. И всё. Больше не будет. Никого. Крестьяне больше не бегут на Урал, а вешают помещиков с приказчиками. Но воевать не желают. Никак.
– Пойми, Владислав, – настаивал комиссар, – нельзя сейчас выпускать манифест о призыве. Это оттолкнёт от нас крестьянство. Но ведь всегда можно обратиться к истории, не находишь?
– Ты про вербовщиков? – уточнил Кутасов. – Набрал я уже их, из старых солдат, что к нам переметнулись. Пустил по деревням и городам. Результат слабоватый. Не желает мешочник воевать, сукин сын. Набираем одну голоту, кому держаться не за что, да преступников. Прямо не чудо-богатыри, а красные мундиры какие-то.
– А кого ты ждал? – пожал плечами Омелин. – Это в начале к нам целыми деревнями бежали, теперь же крестьяне свою силу почуяли. – Он решил сменить тему, она давно уже набила оскомину комиссару. – С восстаниями дела идут лучше. Сластин старается вовсю.
Об этом Кутасов знал и без него. Сержант Голов, вполне удачно справившийся с поставленной задачей, регулярно докладывал о деятельности особого отдела. Сластин, кроме контрразведки взял на себя и задачи прямо противоположные. А именно, занимался подрывной деятельностью в тылу врага. И с этой задачей он справлялся отлично.
– Ездил я несколько раз, – говорил Голов. – В Пензу, в Саранск, да и по деревням проехался немало. Пару раз ловили меня, но каждый раз отбивали крестьяне. Не шучу, два раза восстания из-за меня начинались.
Куда пропала его уголовная манера говорить? Жаргон? Байковые словечки? Нет их, как не было. Теперь перед комбригом стоял настоящий офицер-разведчик. Славно работает Сластин, умеет ковать из любого материала настоящих бойцов.
– А что с московским подпольем? – поинтересовался Кутасов у Омелина.
– Сластин сообщил мне, что работа идёт, – пожал плечами комиссар, – но когда я пытаюсь уточнить, отвечать нормально не хочет. Вертится, как уж, он ведь у нас скользкий, что твой угорь.
– Это верно, – согласился Кутасов. Про московское подполье он спросил потому, что Голов уехал в Первопрестольную более месяца тому и вестей от него комбриг не получал. Надежды на то, что Омелин знает больше него, было мало, однако спросить всё же стоило, для проформы. – Хватит оттягивать неизбежное, Андрей, – теперь уже Кутасов сменил тему. – Пора к Пугачёву идти. Уговаривать не сворачивать на Дон.
– Давно пора, – кивнул Омелин.
И они покинули дом, в котором квартировали в Пензе. Пройдя по улицам до «царских палат», бывшей резиденции градоначальника, комиссар и комбриг поднялись по лестнице, всё ещё застеленной красной ковровой дорожкой. Правда, она была сильно истоптана сапогами, а чистить её было некому. Хотя бы потому, что всех слуг перевешали, как «Катькиных холуёв», те же, кому удалось сбежать, не собирались возвращаться к своим обязанностям. Перед залом, занимаемым Пугачёвым и его Тайной думой, топтались несколько десятков человек разных сословий, что именовались прежде подлыми, а теперь неэксплуататорскими. Значение этого слова никто не знал, да и просто выговорить его, могли немногие, что только придавало этому именованию значимости. Кутасов с Омелиным миновали их, игнорируя просьбы поговорить, и пройдя мимо шталмейстера, облачённого в ливрею с нереальным количеством золотого шитья, галунов и позументов, вошли в зал.
Вот резиденцию «императора» убирали регулярно и довольно чисто. Сам Пугачёв сидел в резном кресле, весьма похожем на трон. Его он возил с собой повсюду, от Авзяно-Петровских заводов до самой Пензы. Всюду устанавливали его в зале для приёмов, где бы он не находился, в деревенской ли хате, хорошем доме, вроде этого, или же просто в шатре посреди поля.
– С чем пожаловали, товарищи? – сказал «надёжа-царь». Слово это плотно вошло в лексикон пугачёвского войска, однако сейчас прозвучало оно как будто даже оскорбительно.
– О дальнейших планах у вас поинтересоваться, Пётр Федорович, – ответил Кутасов. – Когда армию на Москву двинем?
– Сначала на Дон, – ответил Пугачёв. – Поднимем Тихий Дон – и на Москву.
– Это смерти подобно, Пётр Федорович, – вскричал комиссар. – Ваша супруга успеет к тому времени собрать армию в несколько раз превосходящую нашу.
– Верно, – поддержал его Кутасов, – я ведь не раз говорил вам, что сила наша – во внезапности. Неожиданности. Никто не думал, что мы меньше чем за год сумеем выковать из рабочих и крестьян настоящих солдат, ничем не уступающих иным русским чудо-богатырям. Но мы разбили Михельсона и Толстого, пора взять Москву и заявить о себе не только в России, но и всему миру объявить, что Пётр Фёдорович Романов, самодержец всероссийский, жив и сидит на престоле своих предков.
– Сладко поёшь ты, – усмехнулся Пугачёв и многочисленная свита засмеялась вслед за ним, – да только и я не дурак. Вот говорите мне вы, товарищи, что неожиданность – наша главная сила. И потому поступлю я именно что неожиданно. Чего ждёт Катька, жёнка моя неверная? Что я на Москву или Петербурх армию двину, и потому перекроет все дороги на них своими генералами. А я вместо этого, на Дон пойду – и с Дона уже в таких силах вернусь, что всем небо с овчинку покажется.
– Но к тому времени поздно может быть, – настаивал Омелин. – У супруги вашей полков больше, чем казаков на Дону. К тому же, Пётр Федорович, на Яике, – он давно уже не называл реку Уралом, а казаков уральскими, хотя поначалу это было комиссару очень сложно, – не все за вами пошли, многие на сторону Катерины переметнулись после того, как только военная фортуна от нас отвернулась.
– На то намекаешь, комиссар, – покачал головой Пугачёв, – что не весь Дон за мною пойдёт. Согласен с тобой, не все мне поверят, да только больше будет честных казаков. Иных мне не надо.
– Но время, Пётр Фёдорович, время, – напомнил Кутасов. – Оно будет упущено. Я уверен, мы разобьём солдат вашей супруги, сколько бы она их против вас не выставила. Ведь на нашей стороне правда, а она всегда победит.
– Так за чем же дело стало? – перебил его Пугачёв.
– За жизнями казацкими, – ответил Кутасов, – и рабочих с крестьянами. Выставит жена ваша против вас полки, пойдём мы против них всей силой – с донцами плечом к плечу. И сколько же душ на поле останутся? Победа будет наша, но какой ценой?
– Войны без убитых не бывает, – сказал Пугачёв, но в голосе его не было твердокаменной уверенности, что звучала минутой раньше.
– Всё дело в их числе, – покачал головой Омелин. – А ведь нам после победы жить надо. Каково будет жить России без армии? Ведь соседи только и ждут, чтобы мы сами поломали сабли и выкинули мушкеты. Немцы и шведы, да и турки готовы вцепиться в нас со всех сторон. – Комиссар отлично помнил интервенцию восемнадцатого года, как ни был мал в то время, когда вся Европа тянула соки из России, урывая, кто столько успеет.
– К тому же, Пётр Фёдорович, – продолжал давить, почувствовав слабину, Кутасов, – после взятия Москвы Дон поднимется сам. Не надо будет вам идти на поклон, – он намеренно употребил столь дерзкий оборот, чтобы распалить Пугачёва, – к донским атаманам. Они сами придут к вам, на Москву. Склонят головы, увидев, кто подлинный царь на Руси.
