Потёмкин взглядом единственного глаза, как умел только он один, приказал графу Панину молчать и, мысленно перекрестившись, сказал:
– Генерал-аншефа Петра Ивановича Панина. Он справится лучше всего.
– Этого unverschДmt SchwДtzer, – удивилась императрица, – это немыслимо. Этот вольтерьянец чернил меня, пребывая в Москве. Он под надзором. Я ещё могу понять графа Панина, никому не приятно, что его родной брат в опале, но ты, светлейший. Не ждала я от тебя такого.
– Токмо за отечество радею, матушка, – вздохнул Потёмкин. – И лучшего человека для войны с бунтовщиком Пугачёвым не вижу. Нельзя же графа Румянцева с Долгоруковым с войны против Порты забирать. Мир-то ещё не подписан с турком.
– Это недогляд твой, граф, – пожурила императрица Панина. – Что же это твои дипломаты так долго с ним возятся?
– Несговорчив турок, – ответил тот. – Султан поражение признаёт, но капитулировать на наших условиях не желает. Всё надеется, как доносят мои агенты, на то, что Британия или Франция вмешаются.
– А есть таковая вероятность? – поинтересовалась государыня.
– Весьма мала, – покачал головой Панин. – Европе до Порты дела нет, а нас они почитают кем-то вроде варваров или, пардон, медведей.
– Не извиняйся, граф, – улыбнулась императрица. – Я и сама думала так, когда ехала с матушкой в Россию.
– Матушка, – решился вернуть её к прежней теме, от которой государыня так красиво ушла, Потёмкин, – так что же нам делать с marquis Pugachev?
– Ох, и хитёр ты, светлейший, – в голосе государыни было куда больше тепла, что порадовало Потёмкина. – Хоть и не люблю я генерала Панина, но выбора не оставляет нам судьба.
– Так мне готовить фельдъегеря? – спросил Потемкин. – С депешей в Москву, – уточнил он.
– Кривишь душою, светлейший, – вздохнула императрица. – И указы у тебя готовы все, и о снятии Щербатова, и о назначении Панина, и даже фельдъегерь за дверями ждёт.
– Исключительно из предусмотрительности, матушка, – улыбнулся князь. – Ведь промедление ныне воистину подобно смерти.
– Верёвки ты из меня вьёшь, милый друг, – притворства в печальном голосе государыни было очень много. – Зови своих людей, Григорий.
И уже подписав указы, императрица обратилась к графу с князем, и голос её вновь заледенел, как в самом начале беседы.
– Но смотрите мне, господа, – сказала она. – Если marquis Pugachev возьмёт Москву вечной опалы брату твоему вольнодумному, граф, не миновать. Да и вам обоим, господа мои, солоно придётся.
Глава 15.
Поручик Ирашин, комиссар Омелин и комбриг Кутасов.
Болтаться в обозе отступающего войска особенно неприятно. Ты трясёшься в какой-то коляске, больше всего напоминающую извозчичью пролётку, в то время как твои товарищи по оружие из последних сил отражают атаки то и дело налетающих врагов. Мы схватывались и с татарами, и с башкирами, и с легкоконными казаками, и даже с чубатыми запорожцами. Последних никто не ожидал увидеть тут. О них рассказал мне Озоровский, навещавший меня едва не каждый вечер. Приходили и ротмистр Коренин, повторно для виду отругавший меня в первый после боя вечер за самовольный побег из госпиталя, ведь за нами внимательно наблюдал батальонный лекарь Минахин, не без основания подозревавший моего командира. Из их рассказов я имел представление о том, что творится вокруг. И для меня звуки стрельбы и звон стали обретали смысл. Раз больше стреляют – то башкиры или татары налетели, принялись обстреливать из луков, а карабинеры с драгунами отвечают им мушкетной пальбой. А если почти сразу зазвенела сталь, выходит, казаки примчались по нашу душу. Они невеликие любители стрельбы – сразу за шашки хватаются.
– Ты бы видел их! – примчался ко мне как-то вечером Озоровский, в разорванном мундире, что самое интересное, моём – он был ниже и щуплее меня, а потому мундир висел на друге, как тот не загонял его за ремень, собирая складками за спиной. – Ты бы видел! С самой Польши я не видал таковских!
– Это кого же? – спросил я, находя в себе силы улыбнуться.
– Да как кого, – размахивал руками от избытка чувств Озоровский, – как кого?! Да запорожцев же! Натурально запорожцев, такие панам Барской конфедерации служили, помнишь? Чубатые, в шароварах, в рубахах расписных! И злые вояки, скажу я тебе, Петя. Ударили мы с ними в сабли, думали, от них пух и перья полетят как обычно. Да не тут то было. Ох и врезали они нам, выдали по первое число. Лихие рубаки, скажу я тебе, эти запорожцы. Четверть часа рубились мы с ними не на жизнь, а на смерть, но отогнали. Большой кровью, но отбились от этих чертей чубатых.
– И чего это стоило нам? – мрачно поинтересовался я, с каждым днём полк наш таял, что называется, на глазах, каждый день приносил нам новые потери. Один или двое убитых, и по несколько человек отправлялись в наш передвижной госпиталь, составленный из крестьянских телег и извозчичьих пролёток. Их в городах, через которые мы проходили, оставалось великое множество. Предназначенные единственно для перевозки людей они мало подходили для бегства со скарбом, а вот под госпитальные нужды приспособить их удалось. Рессоры у них были хорошие, мягкие, и на них везли тяжело раненных обер-офицеров, вроде меня. На телегах любой из нас мог бы отдать Богу душу от тряски.
– Пятерых схоронили, – помрачнел Озоровский. – Ещё семеро на телеги отправились, а легко раненных и не счесть. Меня вон пару раз зацепили. – Он продемонстрировал мне свежие повязки.
Отступление медленно, но верно перемалывало наш полк. Что ни день случались налёты, заканчивающиеся кровавыми рукопашными стычками, каждые день один два карабинера или драгуна отправлялись в могилу, а ещё столько же на телеги передвижного госпиталя. С них, надо сказать, вставали немногие. Большая часть оставалась лежать на соломе, трясясь на ухабах и в лихорадочной горячке.
Полк медленно, с боями, обливаясь кровью и теряя людей наш полк, сопровождаемый драгунами и остатками иных разбитых Пугачёвым кавалерийских частей, отступал к Москве.
Армия Пугачёва двигалась к Москве. Медленно, словно громадный грозовой фронт, надвигалась она на первую столицу государства российского. И повсюду на его пути вспыхивали восстания и бунты. Крестьяне вешали приказчиков, а своих помещиков заключали с семьями в холодные избы до прихода «батюшки-царя» для справедливого суда и расправы над ними. Заслонов на пути его не было, все войска генерал-аншеф Панин собрал на подступах к Москве. С юго-востока ему на помощь спешил генерал-поручик Мансуров, со своим корпусом вышедший из вот-вот готового вновь взбунтоваться Яицкого городка к Сызрани. Генерал-майор Голицын двинул войска к Саранску. Сам Панин с семью полками остался в Москве по настоянию генерал-губернатора князя Волконского. Последний ославил себя на всю древнюю столицу тем, что приказал поставить около своего дома артиллерию. Этот поступок вошёл в историю, однако был забыт другой его поступок. Он собрал отставных офицеров, что ещё могли встать в строй или сесть в седло, а также офицеров с унтерами из разбитых полков. Сформировал из них Добровольческий полк московского ополчения, состоящий практически из одних только офицеров и унтеров. За свои деньги он вооружил и обмундировал небольшой корпус, и уже спустя несколько дней он был готов к бою. Состоял корпус из двух пехотных батальонов, с приданым эскадроном драгун и двумя командами конной артиллерии. Надо сказать, он постоянно пополнялся офицерами из других разбитых пугачёвской армией полков и гарнизонов, так что ещё до первого боя с ними разросся до масштабов полноценного корпуса. Командиром его числился сам князь Волконский, однако исполнять его обязанности, понятно, не мог, а уж когда полк перерос в Добровольческий корпус, то и вовсе. Князь тогда объявил себя шефом корпуса и поручил командование пожилому генерал-майору фон Бракенгейму. Он был из восточных пруссаков, прибыл молодым офицером в свите Анны Иоанновны в Москву, однако после восшествия на престол Елизаветы Петровны не покинул Россию, отличился в Семилетнюю войну, дослужился до генерал-майора, однако молодую Екатерину не поддержал и отправился в отставку, поселившись в своём имении в Москве. А теперь его вновь звала война.
