— Чем? — спросила Кира, глядя в пол. — Воском? Зверобоем?
— Мёдом можно. Или смальцем, — ответила женщина, торопясь. — У нас есть старый способ. Помогает.
— Старый, — повторила Кира глухо, будто пробуя это слово на вкус. Она опустила взгляд на ладони — на пальцах блестело молоко, тёплое, густое. Когда она поднесла руку ближе к лицу, запах ударил в нос — острый, тягучий, смесь железа, пота и молока.
Её передёрнуло. Желудок сжался.
— Господи, — прошептала она. — Пахнет…
— Чем пахнет? — спросила кормилица, неуверенно.
— Кровью, — ответила Кира, глядя в никуда.
— Ну, так и есть, — развела руками женщина, будто оправдываясь. — Выживете, и всё пройдёт.
— А если нет? — спросила Кира, тихо, почти с любопытством.
— Что — нет? — не поняла кормилица.
— Если всё сгниёт, как внизу, — произнесла Кира, подняв на неё глаза. — Я же гнию.
— Не говорите так, — испуганно перебила женщина, спеша перекреститься. — Накличете беду.
— Беда уже случилась, — выдохнула Кира. — Просто вы её не чувствуете.
Братислав снова запищал — тонко, нетерпеливо, словно этот звук был продолжением её слов.
— Он хочет есть, — сказала кормилица, осторожно, почти оправдываясь. — Не держите его голодным.
— Я не могу, — ответила Кира, и голос её прозвучал глухо, будто из‑под земли. — Мне противно.
— Противно? — переспросила женщина, нахмурившись. — Княгиня, что вы говорите? Это же ваше дитя.
— Я знаю, — прошептала Кира. — Именно поэтому.
Кормилица растерялась, замерла с ребёнком на руках, глядя то на него, то на неё.
— Как можно так говорить? — сказала она, уже тише, но с упрёком.
— Можно, — ответила Кира, глядя в пол. — Если больно. Если кожа трескается и течёт — можно.
Женщина тяжело выдохнула, опустила взгляд.
— Всё у вас не по‑людски, — пробормотала она. — Говорите, будто не мать.
Кира не ответила. Она взяла полотенце, приложила к груди — ткань быстро потемнела, расползлась розовым пятном. Пахло тёплым молоком, воском и чем‑то кислым, старым.
— Дай ему грудь сама, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Я не могу.
— Но князь велел, чтобы вы сами кормили, — возразила кормилица, торопливо, как будто хотела прикрыться чужими словами.
— Пусть сам кормит, — отрезала Кира. — Я не могу.
— Не говорите так, — испуганно замахала руками женщина. — Если кто услышит, будет крик.
— Пусть, — ответила Кира, закрыв глаза. — Мне всё равно.
Кормилица сжала губы, подошла ближе.
— Вам нельзя сердиться, — сказала она, стараясь говорить мягко. — Кровь сильнее пойдёт.
— Она уже идёт, — устало произнесла Кира.
— Княгиня… — начала женщина, шагнула к ней.
— Что? — Кира открыла глаза, взгляд стал твёрдым, тусклым. — Что ты скажешь? Что всё наладится? Что женщины так живут веками?
— Ну… да, — тихо ответила кормилица. — Так живут.
— А я не хочу, — сказала Кира. — Не хочу жить, как они.
— А как же князь? А дитя? — спросила женщина, сжимая руки на переднике.
— Дитя вырастет, — произнесла Кира тихо. — А я уже не вырасту.
Кормилица долго стояла, не зная, что ответить. Потом опустила глаза, подошла к колыбели и осторожно положила туда ребёнка. Его дыхание сразу стало ровным, слабым, будто сам воздух вокруг боялся нарушить этот хрупкий покой.
— Он спит, — сказала кормилица тихо, почти с облегчением. — Видите? Всё само утихло.
Кира кивнула, не отрывая взгляда от колыбели.
— Хорошо, — произнесла она с усилием.
— Может, принести мазь? Или тёплую тряпку? — предложила женщина, уже направляясь к двери.
— Принеси, — согласилась Кира. — Только не из котла. Оттуда пахнет дымом.
— Поняла, — отозвалась кормилица и поспешно вышла, оставив за собой лёгкий запах сырого полотна и снега.
Кира осталась одна.
Она медленно сняла полотенце, глядя вниз. Грудь распухла — тяжёлая, напряжённая, с потрескавшимися сосками. Из трещин сочилось густое, липкое вещество, розовое, будто сама боль нашла себе цвет.
Кира провела пальцем по коже — осторожно, будто проверяя, насколько ещё способна чувствовать. На подушечке осталась смесь молока и крови, тёплая, живая. Она машинально поднесла палец к губам — не чтобы попробовать, а просто чтобы понять, что это всё ещё часть её.
Запах металла ударил в нос — горячий, резкий, с привкусом соли.
Слёзы покатились сами, без звука, будто кто-то развязал невидимую нить.
— Прости, — прошептала она, едва слышно. — Прости, что не могу.
Из колыбели донёсся тихий звук — не плач, не стон, а короткий, лёгкий вздох, как дыхание во сне.
Кира закрыла лицо рукой, пальцы дрожали.
«Я люблю тебя. Но моё тело больше не моё», — подумала она. Эта мысль была не горькой — просто ясной, холодной, как лёд в реке.
Запах молока усилился, стал навязчивым, густым, тягучим. Он висел в воздухе, лип к коже, к дыханию. Кира зажала рот ладонью, боясь, что её вывернет.
Дверь тихо приоткрылась — узкая полоска света скользнула по полу. Кормилица вернулась, держа в руках миску, из которой шёл пар.
— Вот мёд. Тёплый, — сказала кормилица, стараясь говорить мягко, будто боялась спугнуть. — Так велела повитуха.
— Убери, — ответила Кира тихо. — Потом.
— Надо сейчас, пока кожа не стянулась, — неуверенно настаивала женщина. — Потом будет хуже.
— Я сказала — убери, — повторила Кира, не поднимая головы.
— Княгиня, так нельзя, — осторожно возразила кормилица, шагая ближе.
— Нельзя — жить, — произнесла Кира глухо, едва разжимая губы. — Всё остальное можно.
Женщина растерялась. Мёд в миске чуть подрагивал от её рук.
— Я скажу князю, — пробормотала она. — Пусть он решает.
— Скажи, — ответила Кира. — Пусть знает, чем закончилась его любовь.
Кормилица перекрестилась торопливо, будто от дурного, нехорошего слова, и поспешно вышла, прижимая к груди миску, словно ту можно было потерять по дороге.
Дверь за ней закрылась тяжёлым, глухим звуком.
Кира осталась одна. Воздух в светлице висел густой, тёплый, будто затхлый, пропитанный привкусом мёда, свежей крови и толстым, жирным запахом воска. Всё это смешивалось в одно, тягучее, слепляющее, и казалось, будто сама комната дышала этими запахами, медленно, мучительно. Слёзы снова покатились по её щекам — медленные, тёплые, по-детски беспомощные; она не поднимала руки, чтобы их стереть.
«Я его мать. Но мне противно быть живой».
За стеной коротко кашлянули — сухо, по-человечески, и сразу стихли, будто спохватившись, что здесь тишина, в которой каждый звук пугал, как трещина под ногами.
В колыбели тихо, влажно чавкнуло: Братислав во сне шевельнул губами, будто всё ещё искал грудь, и солома под ним тихо шуршала, как живое.
Вдруг дверь протяжно скрипнула, словно подалась под чьей-то тяжестью. В светлицу хлынул холод — злой, резкий, обжигающий, пробежал по полу, взметнул в угол сухие соломинки. Он вошёл без стука. Владимир стоял в проёме: высокий, широкоплечий, снег тонким слоем припорошил его меховой плащ, прилип к тёмным волосам. Взгляд его был тяжёлым, внимательным, настороженным, — как у человека, вошедшего туда, где слишком много тишины.
Кира сидела у окна, сутулившись, словно старалась стать меньше, незаметнее. На коленях у неё лежал кусок грубого холста с неровными, дергаными стежками — белая ткань, изрезанная красной ниткой, как рана. Она шила, но игла давно застыла между пальцами, и нитка висела, дрожа от её тихого дыхания.
— Ты опять сидишь, — негромко заметил Владимир, задержавшись у порога. — Хоть бы легла.
Она не сразу ответила, глядя в окно на мутную полоску снега, прилипшую к стеклу.
— Я не хочу, — отозвалась Кира устало, будто это было не вопрос, а упрёк.
— Почему? — Он говорил почти шёпотом, голос прятался между стенами, как будто боялся потревожить ещё что‑то в этой комнате.
— Просто не хочу, — снова упрямилась она, не оборачиваясь.
Мужчина подошёл ближе, шаги его были тяжёлыми, как у человека, который устал и злится на эту усталость.
