Кира медленно опустила голову на подушку. Веки смыкались, дыхание сбивалось, а по щекам, одна за другой, медленно катились слёзы — не от боли, не от усталости, а от горького, всепоглощающего бессилия. Она знала: сейчас у неё нет ни сил, ни права спорить. Всё, что оставалось — слушать эти всхлипы, чувствовать, как уходят последние остатки власти и воли, и ждать, когда боль в груди сменится пустотой.
— Тише, — приговаривала кормилица, продолжая укачивать ребёнка. — Тише, мой хороший. Ну, спи, ну, спи.
— Дай его мне, — прошептала Кира. — Я хочу его держать.
— Завтра, — ответила кормилица. — Повитуха велела вас пока не трогать.
— Завтра… — повторила Кира. — А если я не доживу до завтра?
— Да ну вас, — отмахнулась кормилица. — Доживёте. Вы крепкая.
— Я не крепкая, — возразила Кира.
— Крепкая, крепкая, — настаивала женщина. — Все говорят, что не выдержат, а потом живут.
— Не все, — тихо сказала Кира. — Некоторые просто дышат.
Кормилица либо не поняла, либо сделала вид, что не услышала.
— Всё, всё, он уснул, — сообщила она, покачивая ребёнка. — Видите? Ему тепло, он сыт. Всё, как должно быть.
Кира закрыла глаза, но не от усталости. Её сжигал стыд.
Она слышала ровное дыхание Братислава. Хотела поднять руку, чтобы хотя бы погладить воздух над ним, но пальцы не слушались.
— Княгиня, — осторожно произнесла кормилица, — вам бы отдохнуть.
— Я не сплю, — ответила Кира.
— Всё равно закройте глаза, — посоветовала женщина.
— Если я закрою глаза, он снова заплачет, — возразила Кира.
— Ну и пусть. Я услышу, — сказала кормилица.
— Ты не его мать, — отрезала Кира.
— А вы не встанете, — резко ответила кормилица, но тут же осеклась. — Простите, княгиня. Я не со зла. Просто вы сами видите своё состояние.
— Да, — согласилась Кира. — Я вижу.
— Не обижайтесь, — мягче продолжила кормилица. — Главное, чтобы он был жив.
— Жив, — повторила Кира. — А я — нет.
— Что вы, княгиня… — начала было кормилица.
— Уходи, — перебила Кира. — Уходи и возьми его с собой.
Кормилица ушла молча, осторожно, держа ребёнка обеими руками, будто боялась выронить дыхание. Дверь за ней тихо скрипнула, потом сомкнулась, и комната снова погрузилась в вязкую, неподвижную тишину.
Кира осталась одна.
Тело казалось чужим — тяжёлым, окаменевшим. Пальцы свело судорогой, тонкие, дрожащие, они цеплялись за ткань, но не чувствовали её.
«Любовь есть. Но тело не отвечает», — подумала она, чувствуя, как сама мысль даётся с трудом, будто проходит через толщу воды.
Она лежала неподвижно, смотрела в потолок, где ещё плясали тени от угасающего огня. Свет дрожал, словно дышал, и казалось, что вся светлица медленно выдыхает вместе с ним. Слёзы текли тихо, без звука, без рыданий — просто струились по вискам, сами по себе, будто из тела вытекало то, что ещё оставалось живым.
За перегородкой снова послышался всхлип — крохотный, неровный, похожий на писк котёнка. Кира попыталась повернуть голову, поднять руку — хотя бы чуть‑чуть, хоть пальцем пошевелить, дотянуться. Но тело не подчинилось. Ни один мускул не дрогнул, будто жизнь разделилась: там, за стеной, — дыхание, движение, плач, а здесь — неподвижность и холод.
— Прости, — прошептала она, не слыша собственного голоса. — Прости меня, малыш. Я рядом. Только не могу дойти.
За стеной стало тихо. Совсем.
Тишина вернулась, но теперь она была другой — густой, вязкой, тяжёлой, словно свинец, она заполнила светлицу от пола до потолка, и даже огонь в очаге будто не посмел треснуть.
Кира лежала, глядя в темноту, и впервые по‑настоящему поняла: страшна не боль, не запахи, не гной. Страшно, когда ребёнок зовёт — а ты не можешь к нему подойти.
И тогда любовь перестаёт быть утешением. Она становится пыткой — тихой, нескончаемой, из которой не выбраться.
Утро было блеклым, неясным, будто за окном продолжалась та же ночь, только стала чуть светлее. Свет с трудом пробивался сквозь толстую наледь на окне, рассыпаясь мутными полосами по полу, по стенам, по лицу. В воздухе стоял густой, чуть кисловатый запах — молоко, пот, прелые травы. Всё это смешивалось со сквозняком, который тронул под потолком подвешенные пучки, и от их движения по брусу скользили зыбкие тени.
Кира сидела на лавке, прямая, как струна, не позволяя себе согнуться. Лицо её побледнело, губы трескались от сухости. На руках лежал сын — тяжёлый, тёплый, весь в жизни, которая двигалась, сопела, искала. Братислав морщил лоб, шарил ртом в воздухе, тянулся к груди, словно всё его существование было сведено к этому единственному желанию.
— Дай ему грудь, — сказала кормилица, стоя совсем близко, чуть наклонившись. — Он ищет.
— Я знаю, — ответила Кира тихо, голос был низким, усталым.
— Так чего ждёте? — не унималась женщина, чуть повысив голос.
Кира не ответила сразу, только подняла полотенце, осторожно откинула край рубахи. Холодный воздух тут же коснулся оголённой кожи — соски сжались, больно, будто морозом стянуло всю грудь.
— Осторожнее, — предупредила кормилица, чуть отступая в сторону. — Он голодный, схватит сильно.
— Пусть, — выдохнула Кира, одними губами, почти беззвучно. — Пусть.
Она прижала сына ближе, направила его головку, и тот сразу жадно вцепился в грудь, захлюпал, будто только этого и ждал всё это время. По комнате разнеслось тихое, липкое чавканье — равномерное, упрямое, тревожащее тишину.
Первые секунды казались терпимыми — лёгкая боль, терпкий укус. Но вот — словно нож скользнул по коже изнутри, боль стала острой, режущей, выжигающей дыхание. Кира втянула воздух сквозь зубы, крепко сжала челюсти, чтобы не застонать — не показать ни ребёнку, ни женщине, что с каждой секундой ей становится всё труднее.
— Ай… — вырвалось у Киры, тонко, невольно. — Осторожно, малыш… тише…
— Что, больно? — кормилица смотрела с опаской, будто сама почувствовала резь.
— Немного, — Кира попыталась улыбнуться, но получилось плохо.
— Может, дать другую грудь? — предложила женщина, потирая ладони.
— Эта тоже болит, — тихо сказала Кира, не отводя глаз от сына.
Она опустила взгляд — на коже груди выступили мутные капли молока, вперемешку с розовым, почти алым. Это была кровь. Она растекалась крохотными дорожками, оставляя на пальцах липкость и страх.
— Господи… — прошептала Кира, едва дыша.
— Что? — кормилица тут же подалась ближе, тревожно заглядывая через плечо. — Что такое?
— Посмотри, — с трудом выговорила Кира, поднимая свободную руку.
Женщина нагнулась, всмотрелась внимательно. Лицо её вытянулось.
— Ох, — выдохнула она. — Кровь. Так бывает. Кожа треснула — вот и течёт.
— Бывает? — переспросила Кира, голос её дрожал. — А ему? Ему можно такое пить?
— Можно, — неуверенно кивнула кормилица, глядя на ребёнка. — Это всё равно молоко… только с кровью. Не умрёт он.
Кира не ответила. Она смотрела, как Братислав продолжает сосать, прицокивая, совершенно довольный. На его губах блестело розовое, и в этом было что-то пугающе беззащитное.
— Прекрати, — сказала Кира, собирая силы, чтобы отнять сына от груди. — Хватит.
Младенец заскулил, дернул головкой, крепче уцепился маленькими пальцами за её рубаху и снова прижался к ней, упрямо, настойчиво, как будто всё, что есть в этом мире — только он и эта боль.
— Не хочет, — заметила кормилица, чуть качнув ребёнка на руках. — Пусть допьёт, легче станет.
— Нет, — резко сказала Кира, и голос её сорвался. — Я сказала — хватит.
Она отстранила Братислава, пальцы дрожали, но хватка была твёрдой. Ребёнок коротко, обиженно заплакал, звук был острый, пронзительный, будто ножом по стеклу. По груди Киры сразу побежали тонкие струйки молока, розоватые, густые, как будто из самой раны — они стекали медленно, оставляя за собой красные следы.
— Смотрите, всё в крови, — прошептала кормилица, растерянно. — Вам надо мазать.
