— Тогда я найду способ.
— Ты не найдёшь. Ни ты, ни кто-либо другой.
— Замолчи, — выдохнул он. — Я не позволю тебе…
— Мне? — усмехнулась она. — Мне уже давно никто ничего не позволял.
Владимир подошёл ближе и схватил её за руку.
— Не говори так. Не смей.
— Больно, — тихо произнесла она. — Отпусти.
Он отпустил её руку, будто обжёгся.
— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел причинить тебе боль.
— Я знаю, — ответила она и закрыла глаза. — Ты просто не умеешь терять.
Владимир молчал. Затем подошёл к очагу и зачерпнул ковш воды.
— Будешь пить?
— Нет, — ответила она.
— Нужно пить.
— Я не хочу, — отрезала Кира.
— Кира… — начал он.
— Владимир, — перебила она, открывая глаза. — Перестань быть князем. Хотя бы на час.
Он опустился на край лавки, не зная, куда деть руки.
— Что ты хочешь от меня?
— Чтобы ты понял, — ответила она. — Я не умру сегодня, но я уже не та, что была.
— Пройдёт время, и ты окрепнешь, — предположил Владимир.
— Нет, — возразила она. — Я не окрепну.
Он встал резко, словно от удара.
— Я не верю в это.
— А я верю, — ответила она и чуть приподнялась, хотя её лицо побелело от боли. — Хочешь — посмотри.
— Не надо, — быстро сказал он. — Я не хочу.
— Правильно, — усмехнулась она. — Мужчины не любят смотреть на последствия.
Владимир отвернулся, шагнул к стене и уткнулся ладонями в бревно.
— Зачем ты всё время язвишь?
— Потому что мне больно, — ответила она.
— А мне, думаешь, не больно? — он повернулся, и его глаза блестели. — Я тоже… я тоже…
— Ты жив, — перебила она. — А я — между жизнью и смертью.
Он подошёл, присел рядом и сжал её ладонь.
— Я рядом с тобой.
— Я знаю.
— Ты… ты ведь не хочешь умереть? — спросил он.
— Нет, — тихо ответила она. — Я просто не хочу больше бороться.
Владимир долго молчал, затем, не глядя на неё, произнёс:
— Я слышал, повитуха сказала, что ты… не сможешь больше…
— Да, — подтвердила Кира.
— Это неправда.
— Это правда, — ответила она.
— Нет! — он ударил кулаком по колену. — Нет, я не приму этого!
— Тогда не принимай, — сказала она. — Но это ничего не изменит.
Он замолчал и опустил голову.
— Кира… я не знаю, как жить, если… если ты… — начал он.
— Живи, — просто ответила она. — Как жил раньше.
— Как раньше уже не будет, — возразил он.
— Я знаю, — согласилась она.
Молчание становилось всё тяжелее — будто оно тоже пропитывало воздух, оседая в каждом углу, в каждой складке одеяла. Лучина потрескивала в очаге, свет метался по стенам жёлтыми пятнами. Из-за двери донёсся кашель — короткий, сдержанный, после которого шаги медленно удалились в глубину дома.
Кира внезапно попыталась приподняться, повернуться на бок, опереться на локоть — но тело не слушалось, как будто в нём не осталось сил. Под ней что-то хлюпнуло, неожиданно громко в тишине, и Кира почувствовала, как тёплая влага быстро разливается по ногам, пропитывает полотна и мох. Лёгкий, липкий жар покатился по коже, словно напоминая о том, что всё началось всерьёз, без возврата.
— Чёрт… — выдохнула она. — Чёрт.
Владимир бросился к ней.
— Что? Что случилось?
— Отойди! — резко крикнула она. — Не трогай меня!
Он замер на месте. Кира попыталась подняться, но не смогла. Она схватила тряпку и начала вытирать себя дрожащими руками.
— Не смотри, — сказала она. — Уйди.
Владимир стоял неподвижно.
— Уйди, — повторила она, и её голос сорвался.
Он отступил назад.
— Я позову служанок.
— Нет, — отрезала она и подняла глаза. — Я справлюсь сама.
Медленно, почти не чувствуя пальцев, Кира взяла тряпку и, кусок за куском, осторожно вытерла себя — движения были упрямыми, сосредоточенными, как у человека, который держится только за привычку, чтобы не провалиться в беспомощность. Полотно быстро намокло, слиплось, но она не остановилась, довела дело до конца, стараясь не смотреть на кровь, не думать о том, сколько уже ушло.
Потом бросила тряпку в ведро — с коротким шлепком, приглушённым, будто само ведро вздохнуло. Она сидела, тяжело дыша, как после сильной схватки, втягивая в себя густой, тяжёлый воздух, чувствуя, как сердце колотится под рёбрами — быстро, сбито, как у загнанного зверя.
— Видишь? — сказала она. — Вот она, моя цена.
Он подошёл ближе.
— Я не брошу тебя.
— Это не вопрос верности, — возразила она. — Это вопрос того, что теперь я — другая.
— Для меня ты не изменилась.
— Для себя — изменилась, — ответила она. — Я больше не женщина. Я лишь тело с последствиями.
— Не говори так.
— Это правда.
Владимир медленно опустился на колени у края лавки, его плечи дрогнули. Он уткнулся лбом в её ладонь — крепко, будто цепляясь за неё, как за последнюю опору. Тёплая кожа касалась его волос, пальцы её были ещё слабыми, едва ощущающими этот внезапный, беззащитный жест.
В комнате по-прежнему пахло кровью, воском и холодной водой. За стеной кто-то тихо шагал по коридору, но здесь, в этой тёмной, тяжёлой светлице, всё сузилось до их двоих — до его тяжёлого, замедленного дыхания и до её тишины.
Владимир не поднимал головы, не говорил ни слова, просто оставался рядом, вцепившись в её руку так, будто только это и могло остановить всё, что рассыпалось вокруг.
— Я не знаю, что делать.
— Ничего не делай.
— Я не могу ничего не делать.
— Тогда просто будь рядом, — попросила она. — Просто будь.
Он не ответил — только остался сидеть рядом, не двинулся, не попытался заговорить, будто его молчание было надёжнее любых слов. Тёплый пар поднимался от углей, и в этом покое, почти неподвижном, время растянулось, словно никто и не решится первым нарушить зыбкое равновесие.
Прошло несколько минут — или, может, целый час. В светлицу негромко вошла пожилая повитуха, стараясь не стучать каблуками по полу. Лицо у неё было морщинистое, уставшее, но в движениях сквозила уверенность — она умела входить в комнаты, где пахло кровью и тревогой. Повитуха осмотрелась, быстро оценила взглядом всё вокруг, задержалась на Кире, и только после этого осторожно подошла ближе, стараясь не нарушить тишину, в которой теперь всё решалось без слов.
— Княгиня, нужно перевязать рану.
Кира кивнула.
— Делай.
Владимир встал.
— Я останусь.
— Нет, — возразила повитуха. — Мужчинам здесь не место.
— Я сказал, что останусь..
— Пусть остаётся, — вмешалась Кира. — Он должен видеть, что бывает после так называемых славных родов.
Повитуха тяжело, с надрывом выдохнула, будто выпустила из груди весь накопившийся за ночь холод и тревогу, но не стала ни возражать, ни уговаривать. В её взгляде было всё: и усталость, и согласие с тем, что не изменить.
Она осторожно размотала повязку на боку Киры, ткань прилипла к коже, и, когда открылась рана, повитуха прищурилась, вгляделась в кровавый рубец. Пальцы у неё были твёрдыми, уверенными, но в движениях сквозила заботливая деликатность. Она аккуратно провела по краю, убедилась, что кровь остановилась, и только покачала головой — ни с упрёком, ни с тревогой, а просто констатируя то, что и так было ясно.
В комнате стало ещё тише, даже воздух будто стал тяжелее, насыщенней тревогой, в которой больше не осталось места ни для утешений, ни для пустых обещаний.
— Рана гноится.
— Я знаю, — ответила Кира.
— Нужно промыть, — сказала повитуха.
— Делай, — разрешила Кира.
Когда всё было окончено, повитуха аккуратно собрала окровавленные тряпки, убрала промокшие полотна, подняла миску с мутной, розовой водой. Вышла неслышно, оставив после себя только след холодного воздуха и короткое эхо шагов за дверью.
Кира лежала на лавке, белая как мел, губы синели, дыхание было прерывистым, но уже не мучительным. Тело словно стало чужим, тяжёлым, будто выжгли всё до последнего нерва. Рядом у очага стоял Владимир — тень от него падала на пол, лицо было в полумраке, и в этом молчании не было больше угроз, только тревога, смешанная с усталостью.
