— Никому не дам, — сказал Владимир и повернулся к двери, уже другим голосом, княжеским, резким: — Кто там? Вон! Все вон! Останутся только эти и мои люди!
— Княже… — пискнули девушки.
— Вон! — повторил он, и никто не спорил.
Когда в светлице стало тише, а метель всё так же скребла стены, Кира лежала, чувствуя, как боль теперь расползается по телу широкой усталостью. Её руки дрожали, но малыш был тёплым, живым, и его крик время от времени резал тишину коротко, напоминая: всё свершилось.
Глава 41. Приговор
Утро было мутным, серым, будто за окном не было ни дня, ни ночи, а только бесконечное межвременье. Снег лежал ровно, гладко, без рельефа, словно и он устал от своей белизны, устал падать всю ночь и теперь просто сдался. В светлице тяготел острый, вязкий запах — не привычная смесь трав, а глухая, тяжелая духота: кровь, гной, старое железо, всё переплелось и въелось в воздух, делая его почти осязаемым. Каждый вдох вызывал подступающую тошноту, и даже стены, казалось, сжимались, чтобы не выпускать никого наружу.
Кира лежала на лавке у стены. Под ней были заботливо сложены полотна, подложен промокший, липкий мох, который уже не спасал от сырости. Тело её занемело от долгой неподвижности, спина болела, а в животе, будто в глубине, медленно разливалась тупая, вязкая боль, похожая на тяжёлые удары обуха — не резкая, не вспышками, а глухая, непрерывная, вытягивающая из неё остатки сил.
Рядом суетились две служанки — молодая, с нервными, быстрыми движениями, и пожилая, с лицом упрямым, сжатым, вся сгорбленная, но сильная. Они работали молча, меняли полотна, развешивали чистые тряпки, кто-то подносил воду, кто-то тихо клал возле лавки кружку с отваром. Их дыхание в полутёмной светлице казалось слишком громким, даже хрипловатым — на фоне тяжёлой тишины оно звучало так, словно каждый выдох резал воздух, не давая ему обновиться.
— Осторожнее, — хрипло произнесла Кира. — Не трогайте там резко.
— Я стараюсь тихо, княгиня, очень тихо, — зашептала младшая служанка, держа в руках свёрток. — Нужно только мох поменять… он весь пропитался…
Она замолчала, не закончив фразу. Пожилая служанка бросила на неё строгий взгляд, которым без слов приказала молчать.
— Быстрее, — прошипела пожилая. — Пока всё не застыло.
Кира закрыла глаза.
«Запах хуже смерти. Лучше бы пахло кровью, чем этим гноем», — подумала она.
— Готово, — объявила пожилая служанка, выпрямляясь. — Тепло сохраняется, но рана выглядит плохо.
— Сколько прошло дней? — спросила Кира.
— Третий или четвёртый, княгиня. Вы много спали, — ответила пожилая.
— Я не спала. Я теряла сознание. Это разные вещи, — возразила Кира.
Пожилая служанка отвела взгляд.
— Не спорю с вами. Но силы нужно беречь, — произнесла она.
Кира усмехнулась, лишь слегка приподняв уголок губ, беззвучно.
— А для чего их беречь?
Ответа не последовало, тишина только усилилась. Где-то у самой лавки послышался влажный, хлюпающий звук — пожилая служанка опустила тряпку в миску, с силой отжимала её, и вода в миске мутнела, розовела, густела от свежей крови, наполняя комнату ещё более резким запахом железа.
Вдруг дверь распахнулась настежь — не как обычно, а резко, будто кто-то не сдержал силы. В комнату ворвался холодный воздух, резкий, живой, — мороз ударил в лицо, сразу смешался с глухой духотой, с запахом гноя, крови и тёплого воска. Полотенца на верёвке дрогнули, огонь в очаге опал, будто собираясь спрятаться от этого чужого ветра. Всё вокруг на мгновение застыло, словно комната вздрогнула, почувствовав перемену, которая вот-вот должна была произойти.
— Где она? — раздался хриплый, сорванный голос Владимира.
Служанки вздрогнули, младшая едва не уронила миску.
— Княже, сюда нельзя, — тихо произнесла пожилая служанка. — Это женское место.
— Молчи, — резко оборвал её Владимир. — Где она?
Он шагнул вперёд, и снег с его сапог растаял, оставляя мокрые пятна на дощатом полу.
— Я же говорил, — продолжил он, — я ясно сказал: позвать других лекарей, если ей не становится лучше. Почему вы не позвали?
— Мы позвали, — ответила пожилая служанка. — Но толку от этого не было.
— Кого вы позвали? — потребовал ответа Владимир.
— Варягу с рынка и ту женщину, что лечит травами у болгар. Обе приходили и смотрели, — пояснила пожилая.
— И что они сказали? — спросил он.
— Обе сказали, что уже поздно, — ответила служанка.
— Лгуньи, — отрезал Владимир. — Им лишь бы деньги выманить.
— Деньги они брали, — сухо подтвердила пожилая. — Но их слова были правдивы.
Владимир шагнул к лавке.
— Кира, — позвал он. — Ты слышишь меня?
Она открыла глаза.
— Слышу, — ответила она.
— Почему ты не сказала мне, что всё так… плохо? — спросил он.
— Что именно? — выдохнула Кира. — Что пахнет гноем? Или что кровь течёт? Или что боль не отпускает?
Владимир сжал кулаки.
— Я не об этом. Я о том, что тебе становится хуже, — пояснил он.
— А какой смысл? — спросила она. — Что бы ты сделал?
— Нашёл бы лекаря, который умеет лечить.
— Ты уже находил. И это не помогло, — возразила Кира.
— Может, я нашёл не тех. Может, есть другие.
— Владимир, — тихо произнесла она. — Это не лечится.
Он словно не услышал её слов.
— Говорят, у купцов есть болгарин, который лечит золотом и делает мази, способные поднимать мёртвых. Я пошлю за ним.
— Не нужно, — ответила Кира.
— Нужно! — выкрикнул он. — Пока ещё не поздно.
Пожилая повитуха стояла в стороне, мяла в руках тряпку, но не вмешивалась.
— Я не позволю тебе вот так… — он осёкся, не находя подходящего слова. — Лежать, словно ты…
— Словно калека, — спокойно подсказала Кира.
— Не говори так.
— А как мне говорить? — спросила она, повернув голову к нему. — Скажи, как правильно?
Владимир отвёл взгляд, с трудом сдерживая гнев.
— Я не знаю, — выдохнул он. — Но не так.
— Тогда не смотри, — предложила она.
Он обернулся к служанкам.
— Выйдите. Все.
— Княже, нельзя… — начала было пожилая.
— Вон! — тихо, но угрожающе произнёс Владимир, и воздух в комнате словно застыл.
Служанки, едва взглянув на вошедшего, тут же низко пригнулись, спешно собрали тряпки и, почти не оглядываясь, выскользнули из светлицы, будто холодный порыв ветра вытолкнул их за дверь. Их шаги прозвучали приглушённо и быстро затихли в коридоре, оставив после себя только чуть слышный запах сырости и тревоги.
Владимир прошёл через комнату, не снимая шубы, глаза у него были потемневшие, серьёзные. Он молча сел рядом с Кирой — выбрал низкий табурет, поставил его вплотную к лавке, чтобы быть как можно ближе. Его руки легли на колени, плечи чуть опустились; во всём облике читалось напряжение, смешанное с усталостью и какой-то тихой, неразрешённой заботой.
Он не торопился заговорить, просто смотрел на Киру — внимательно, с тем особым упрямством, которое бывало у него только в самые трудные дни.
— Я сделаю всё, слышишь? Всё, что потребуется. Любые травы, любых лекарей.
— Замолчи, — устало произнесла она. — Ты не можешь вылечить мёртвое.
Владимир резко поднял голову.
— Кто сказал тебе это? Эти старые карги?
— Я сама знаю, — ответила она. Её голос дрожал, но не от страха. — Я чувствую.
— Что ты чувствуешь?
— Что внутри меня пустота. Что тело не слушается. Что я не могу удерживать воду.
Он замер, словно не понял её слов.
— Что ты имеешь в виду?
— Недержание, — произнесла она, и её губы побелели. — Теперь ты понимаешь?
Владимир медленно покачал головой, будто отрицая само существование этого слова.
— Нет… нет, это просто слабость. Это пройдёт.
— Это не пройдёт, — тихо возразила она. — Это приговор.
— Не говори так! — он вскочил и ударил ладонью по столу. — Не смей!
— А что, если это правда? — спросила она. — Что ты будешь делать тогда?
