— Тише, — сказала полная повитуха. — Не ори.
— Я не ору. Что там?
Повитуха убрала руку, вытерла её о тряпку, посмотрела на тихую, и та едва заметно покачала головой.
— Дитя сидит неправильно, — наконец сказала повитуха.
У Киры внутри всё оборвалось — не красиво, без слов, просто пустота и холод.
— Тазовое предлежание, — сказала она сама, опередив их попытку подобрать мягкое слово.
— Чего? — переспросила полная повитуха.
— Сидит попой или ножками, как вы там говорите, — Кира вдохнула, посмотрела на них. — Значит, будет тяжело.
— Ещё не значит, — сказала тихая повитуха. — Бывает, что дети выходят.
— Бывает, — повторила Кира. — А бывает, что нет.
Повитуха резко хлопнула ладонью по лавке, не по Кире, а рядом.
— Хватит. Не каркай. Твоё дело — тужиться, когда скажем.
— Моё дело — выжить, — сказала Кира, и её голос дрогнул не от слабости, а от злости. — И вытащить ребёнка живым.
Полная повитуха посмотрела на неё с раздражением, но уже без насмешки.
— Вот как заговорила, значит, не совсем слабая, — пробормотала она.
День или ночь — она уже не знала. Время стало вязким, растеклось между схватками, между обрывками боли и коротких затиший. Одна лучина сгорала, её меняли на другую, и в их треске, в коротких вспышках света мерещилось, будто в доме давно никто не спит, будто всё повторяется снова и снова.
Девушки сновали по светлице — то подливали воду в кувшин, то ставили на огонь новый котелок, то приносили чистую тряпку, быстро, молча, стараясь не смотреть лишний раз в лицо Киры. Они двигались слаженно, но в их жестах чувствовалась тревога, прятавшаяся за привычкой, за многократной отработанностью таких ночей.
Метель за стеной выла, рвала воздух, забивала снегом окна и щели. Этот вой был не просто фоном, не той сказочной музыкой, что вспоминают потом — он был настоящей угрозой. Никуда не выйти, никого не позвать, не привести за лекарем, если случится беда. Всё здесь, всё замкнуто между стенами, между углями в очаге и досками пола. Всё сейчас — в этом круге, где каждая минута тянется вдвое дольше, чем могла бы, и выхода нет ни для одной из них.
— Дыши, дыши, — тихая повитуха сидела у головы Киры, держала её за плечо. — Не ломайся, княгиня. Ещё рано ломаться.
— Я не ломаюсь, — выдохнула Кира и тут же застонала, потому что новая схватка пришла глубже, ниже, с давлением, с ощущением, что тело хочет вытолкнуть что-то, но не может.
— Началось тужить? — спросила повитуха.
— Да, да, — Кира сглотнула. — Да.
— Рано.
— Как это рано? — она почти огрызнулась, и сама поняла, что звучит не как княгиня, а как загнанный человек.
— Потому что рано. Порвёшься и умрёшь. Слушай меня, — повитуха наклонилась. — Тужь, когда я скажу.
— Мне больно, — сказала Кира сквозь зубы.
— Всем больно, — ответила полная повитуха. — Думала, это как травку попить?
Кира почувствовала раздражение, хотела отозваться резко, оборвать чей-то торопливый совет или неуместную жалость, но сил не осталось. Слова застряли в горле, выдох вышел пустой, только короткий, согласный кивок — будто она смирилась с чужой волей, хотя внутри всё рвалось на клочки.
В светлице становилось всё душнее, теснее, когда вдруг, в самый разгар метели, дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. Вошёл Владимир — быстрый, тяжёлый шаг по половицам, шуба сбилась на плечах, волосы спутаны, мокрые, в них блестел растаявший снег. Лицо его было белым, губы чуть поджаты, на щеках багровели полосы, будто его хлестал встречный ветер всю дорогу.
Он шагнул внутрь так резко, что девушки бросились к нему, заслоняя проход, — кто-то схватил его за рукав, кто-то пытался увести в сторону, уговаривая остаться за порогом. Всё это — шёпотом, торопливо, с тревогой в глазах. Но Владимир, казалось, ничего не слышал: взгляд его сразу нашёл Киру, и во всём облике была та решимость, что не знает ни препятствий, ни чужих слов.
— Княже, не сюда, — повитуха поймала его за рукав. — Не мешай.
— Где она? — он не кричал, но голос рвал воздух. — Кира!
Кира повернула голову, и от этого движения её накрыла новая схватка. Она застонала и не смогла сразу ответить.
— Кира, — Владимир подошёл ближе, увидел её лицо, мокрое от пота, увидел руки, вцепившиеся в лавку. — Как долго? Сколько?
— Вон, — сказала повитуха. — Выйди.
— Я не выйду, — резко сказал Владимир. — Это моя жена.
— Она сейчас не жена. Она работа, — отрезала полная повитуха. — А ты под ногами.
— Я ей не под ногами! — сорвался Владимир. — Закрой рот.
Кира с трудом подняла ладонь, поймала его пальцы.
— Владимир, не ругайся, — выдохнула она.
— Как не ругаться, — он почти прошептал, но голос дрожал. — Они…
— Они делают, — прервала Кира. — Они делают правильно. Не мешай.
Он посмотрел на неё так, словно её слова били сильнее любого крика.
— Я рядом, — сказал он. — Просто рядом.
— Тогда молчи, — Кира вдохнула. — Дай мне слышать их.
Повитуха кивнула Владимиру, уже чуть мягче.
— Сядь там, у стены. Не лезь руками. Не командуй. Если запаникуешь, выйдешь сам, понял?
— Понял, — быстро сказал он и сел, как велели, но его рука всё равно тянулась к Кире, словно он хотел держать её за ладонь и остановить этим смерть.
— Дайте ей воды, — сказала тихая повитуха.
— Я! — Владимир вскочил.
— Не кипяток, дурень, — буркнула полная повитуха, — обычной.
— Я знаю, — огрызнулся он и тут же смолк, потому что Кира посмотрела на него — не ругаясь, а прося глазами: «Не сейчас».
Он поднёс ей чашу. Кира выпила глоток, вода была тёплой и пахла деревом.
— Тужит, — сказала Кира и сжала зубы. — Сильно.
— Сейчас, — повитуха присела ниже, проверила снова. Её лицо стало жёстче. — Теперь можно. На схватке тужь. Между схватками не рви себя.
— Я не умею, — вдруг сказала Кира. Это вырвалось честно, без гордости.
— Все не умеют, — ответила повитуха. — Делай, как я скажу.
— Слышишь меня? — тихая повитуха наклонилась к Кире. — Схватка — вдох, задержка, толкай вниз. Не в горло. Вниз. Поняла?
Кира кивнула, и тут пришла схватка. Она вцепилась в брусок, плечи дрогнули.
— Давай! — крикнула повитуха. — Давай, давай!
— А-а… — звук вырвался некрасивый, рваный, Кира толкнула, и ей показалось, что внутренности разрывает.
— Ещё! — полная повитуха. — Ещё, княгиня, не жалей себя!
— Я… — Кира попыталась сказать, что она «не из железа», но не смогла. Она тужилась снова, и слёзы сами выступили на глазах — не от эмоций, а от того, что тело делало невозможное.
Владимир встал ближе к стене, не лез, но шептал, быстро, сбивчиво:
— Кира, слышишь, я здесь, я здесь…
— Молчи, — сказала она и тут же застонала. — Молчи, пожалуйста.
— Хорошо, — он закивал, словно его били. — Хорошо.
— Не смотри туда, — выдохнула Кира на паузе, глотая воздух. — Не надо.
— Я не… — он сглотнул. — Я смотрю на тебя.
Повитухи переглянулись, и резко сказала девушкам:
— Тряпки! Ещё! И тёплого масла!
— Какого? — пискнула девушка.
— Любого, бестолочь, конопляного, льняного, что есть!
— И руки ещё раз, — хрипло добавила Кира. — Ещё раз.
Полная повитуха, вся закутанная, с лоснящимися щеками, уже не спорила ни с кем — молча сунула толстые пальцы в горячую воду, быстро обтёрла их о край полотенца, взгляд усталый, но собранный, неотвратимый. Вокруг неё мелькали девушки — подавали тряпки, подливали воду, откидывали в сторону грязные платки, работали быстро, без лишних слов.
Схватка накатывала за схваткой, без пощады. Кира уже не понимала, где начало, где конец — время распалось на отрывки, как будто его больше не существовало, кроме этого огня в очаге, горячих тряпок, запаха пота и мокрой шерсти, крови, проникающего в каждую трещину пола. Всё, что было до этого — забылось, исчезло. Остался только этот тесный, душный круг: мерцающий огонь, капающий воск, слабый хруст досок, и постоянный вой метели снаружи — настойчивый, отчаянный, будто сама зима не хотела отпускать никого отсюда.
