Она машинально упёрлась ладонью в край лавки, чтобы не осесть прямо на пол — доски под ногами качнулись, комната поплыла, стало трудно дышать. Кира стиснула зубы, закрыла глаза, пережидая этот приступ, — ощущение было такое, будто кто-то изнутри провёл по телу тупым гвоздём, а затем стал тянуть всё сильнее, выдирая последние силы.
— Не сейчас, пожалуйста, — сказала она вслух, глупо, словно спорила с кем-то невидимым. Затем Кира вдохнула, выдохнула и медленно пошла к двери, будто это была всего лишь судорога.
На середине светлицы она остановилась, потому что вторая волна боли ударила ниже, коротко и резко, словно кто-то внутри схватил её и провёл ножом. За дверью слышались босые шаги, прялка стучала ровно, как всегда. Кира отворила створку двери.
— Эй, ты там, — её голос получился тише, чем она хотела. — Позови повитух. Немедленно. И принеси воды. Поставь котелок на огонь. Быстро.
Девушка подняла глаза, и в её взгляде сначала мелькнуло недоумение, словно она подумала: «Опять княгиня что-то придумала», а затем — страх, когда Кира не стала ничего объяснять. Девушка только кивнула, слишком резко.
— Сейчас, княгиня, сейчас, я побегу за повитухами, — пробормотала она и сорвалась с места.
Кира закрыла дверь за собой, прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холод дерева пробирает до костей. Лёгкий пот мгновенно выступил у висков, скатился по щеке, будто кто-то плеснул на неё тёплой водой, и по коже пошла дрожь.
«Это оно. Началось», — мелькнуло у неё в голове, сухо, без удивления, только с внутренним согласиям с болью, которая неотвратимо росла.
Она заставила себя дойти до лавки, не позволяя ногам подогнуться, села прямо, медленно, будто на показ, чтобы не упасть, не дать себе права на слабость. Сидела ровно, спина напряжена, плечи подняты, старалась дышать глубоко, втягивая сырой воздух комнаты, чтобы не задохнуться.
Ветер снаружи рвал ставни, скрежетал ими так, что в тёмной светлице всё дрожало, будто кто-то изо всей силы бросал горсти песка и льда в стены терема. За окном метель свистела, заламывалась, не давала разглядеть даже ближайшие сугробы, а внутри дым от очага стлался низко — тёплый, пахучий, густой. Запахи высушенных трав смешивались с ароматом сырого дерева, старого воска, влажной земли у порога, всё перемешивалось в тяжёлый, одурманивающий дух.
Дверь вдруг распахнулась настежь, в комнату, словно подхваченная ветром, влетела та же девушка, что была у печи, — щеки её горели, губы дрожали. За ней почти вбежали ещё двое: одна в платке, на котором еще не растаяли комья снега, вторая с руками, сжатыми в кулаки, будто готовая к самому плохому. Их взгляды метнулись к Кире — ожидание, тревога, попытка понять, что происходит, читались во всём их облике.
— Княгиня, повитухи скоро будут, я послала за ними к боярским дворам, там опытные, знающие женщины, — девушка тараторила, не останавливаясь. — Вам лечь? Нужно, чтобы вы легли?
— Не кричи, — сказала Кира и удивилась, что голос прозвучал ровно. — Воду кипяти. Приготовь чистые тряпки. И вымойте руки. С золой, поняла? С золой и горячей водой.
— С золой? — переспросила девушка, словно не поняла слова.
— С золой. Не спорь. Делай.
Кира снова согнулась, прикусила губу, чтобы не застонать. Боль ещё не была раздирающей, но уже имела свой характер — словно тело проверяло, насколько она готова.
— А князь? — спросила другая девушка, испуганно, почти шёпотом. — Нужно позвать князя?
Кира подняла на неё взгляд.
— Пока не нужно. Не сейчас. Позже.
— А если… — начала девушка.
— Позже, — повторила Кира.
Шаги за дверью стали громче — пришли повитухи, и их приход не был тихим. Три пожилые женщины, закутанные в шерстяные платки, с щеками, покрасневшими от мороза, вошли с уверенными, несуетливыми движениями. Они принесли с собой запах улицы — снега, дыма и мокрого меха.
— Где она? — сказала первая, не спрашивая, а требуя ответа.
— Вот, — девушка махнула рукой, и ей тут же прилетело по пальцам.
— Не махай на княгиню. Ты что, глупая?
Кира сидела на лавке, держась за её край. Первая повитуха подошла ближе, посмотрела на неё внимательно, не с жалостью, а как на задачу, которую нужно решить.
— Давно началось? — спросила она.
— Час, может, меньше, — ответила Кира. — Боль идёт не ровно, волнами.
— Воду кипятят? — спросила вторая повитуха, полная, в валенках, и сама заглянула в очаг.
— Кипятят, — буркнула девушка.
— Не бурчи мне, — отрезала повитуха. — Лавку приготовили?
— Шкуры есть, — сказала третья, самая тихая, но с цепким взглядом.
— Давай шкуры. И чистое полотно сверху. Не то, что по полу таскали, а чистое.
Кира попыталась встать сама, но живот схватило на полпути — ноги сразу стали чужими. Первая повитуха подхватила её под локоть.
— Тише. Не геройствуй. Всё равно придётся терпеть.
— Я не геройствую, — выдохнула Кира. — Я просто хочу понимать, что вы делаете.
— Понимать она хочет, — фыркнула полная повитуха. — Слишком умная.
Повитуха бросила на неё строгий взгляд.
— Она княгиня. Не трынди при ней.
— Да я не… — начала полная, но замолчала.
Киру уложили на лавку боком, подложили шкуры, сверху накрыли чистыми полотнами. Кто-то сунул ей в руку деревянный брусок, чтобы она могла держаться. Тёплый котелок шипел на огне.
— Дыши, — сказала тихая повитуха. — Не зажимай горло. Пока ещё не самое тяжёлое.
— Я знаю, — ответила Кира. Но на следующей схватке она уже не знала, что говорить, потому что боль стала шире, тяжелее, словно кто-то медленно вкручивал что-то в кости её таза.
— Сколько раз ты рожала? — спросила повитуха, раскладывая у огня тряпки.
— Ни разу.
— Первый раз, — сказала повитуха, и её тон был одновременно приговором и констатацией факта. — Ладно. Будем смотреть.
— Смотрите, — сказала Кира. — Только руки… я просила. Горячая вода, зола, чистое полотно.
Полная повитуха хмыкнула.
— Мы и без тебя знаем, что делать.
— Нет, — сказала Кира и посмотрела на неё прямо. — Вы не знаете того, что знаю я. Мойтесь. Прямо сейчас.
Полная помолчала, затем с силой опустила ладони в миску и начала тереть их золой, словно злилась не на грязь, а на Киру.
— Умница, — сказала повитуха, и не было ясно, кому это адресовано — ей или Кире.
Схватки накатывали одна за другой — без пощады, будто чья‑то упрямая рука выжимала боль до последней капли. В минуты затишья Кира проваливалась в полудрёму, тело тяжелело, и на миг казалось, что всё обошлось, что можно выдохнуть, поймать хоть крошечную передышку. Но тут же новая волна накрывала — резкая, беспощадная, вырывала изнутри, заставляла вздрагивать всем телом, вцепляться в край лавки так, что пальцы белели.
Она поймала себя на том, что считает не секунды, не удары сердца — а вдохи: короткий, длинный, ещё один… между схватками воздух казался сладким, живым, а с болью становился ржавым, колючим, почти ядовитым.
За стенами метель всё крепчала; ветер бил по терему с такой силой, что дом скрипел, будто сопротивлялся натиску стихии. В сенях кто‑то с размаху хлопнул дверью, — в комнату ворвался новый сквозняк, по потолку пошла дрожь, и с балок осыпалась серая пыль, закружилась в свете лучины. Всё вокруг наполнилось предчувствием — как перед бурей, когда не знаешь, сколько ещё выдержишь, но уже слишком поздно останавливаться.
— Где князь? — спросила тихая повитуха у девушек.
— На дворе был, — зашептали они.
— Пусть будет рядом. Но сюда пока не лезет, — сказала повитуха. — Это не мужская работа.
Кира хрипло рассмеялась, но тут же пожалела, потому что смех отдался болью в животе.
— Это моя работа, — выдохнула она. — Моё тело.
— Твоё, — согласилась повитуха. — Поэтому слушай нас.
Она всё-таки осмотрела Киру. Кира почувствовала холодные, напряжённые и уверенные пальцы. Затем заметила, как повитуха замолчала на секунду дольше, чем нужно.
— Что? — спросила Кира резко.
