— Тогда в чём дело?
— В том, что я не могу любить в ответ, — пояснила Кира, медленно переводя взгляд на огонь, в котором умирали последние угли.
— Почему?
— Потому что, если ты ко мне прикоснёшься, я не почувствую ничего, кроме страха, — сказала она тихо, но в этих словах не было истерики — только истина, горькая, неизбежная.
— Страха чего? Меня?
— Нет, — она покачала головой. — Того, что ты узнаешь, какая я теперь.
— Я уже знаю, — сказал он быстро, слишком быстро, словно хотел перебить саму реальность.
— Нет, — повторила Кира, не повышая голоса. — Ты не знаешь.
Он подался вперёд, почти навис над ней, но не решился коснуться. Лицо его было напряжённым, губы сжаты, в глазах пряталась тревога.
— Скажи, — попросил он тихо, будто это была молитва.
— Ты не хочешь знать, — ответила она, слегка отвернувшись, как человек, который закрывает рану рукой.
— Хочу, — его голос прозвучал твёрже, отчаяннее.
— Нет. Не хочешь. Никто бы не хотел, — сказала Кира, и плечи её слегка дрогнули, будто она сжалась в себе.
— Кира… — он медленно протянул руку, взял её ладонь в свою и сжал, словно боялся, что она исчезнет, рассыплется, как зола. — Я хочу знать всё.
Она замерла, будто перестала дышать. Пальцы её были холодными, сухими, стеклянными на ощупь. Тени от огня дрожали по её лицу, подчеркивая впалые скулы, тусклый взгляд.
Владимир видел, как она борется — с чем-то внутри себя, невидимым, но огромным, как ночь за окном.
— Отпусти, — тихо сказала Кира, и пальцы её едва шевельнулись в его ладони, словно пытались выскользнуть, но не находили силы.
— Нет, — отрезал Владимир, сжав её руку крепче, будто она была последним, что держит его на поверхности.
— Владимир, отпусти, — повторила она чуть громче, но голос всё равно звучал слабо, будто прошёл через толщу воды.
— Не отпущу, — сказал он упрямо. — Я не дам тебе утонуть в этом.
— Поздно, — ответила Кира, и слово это легло ровно, без дрожи, без отчаянья — как факт.
— Перестань, — почти умоляюще выдохнул он.
— Поздно, — повторила она. — Всё кончилось.
Он напрягся, наклонился чуть ближе:
— Что именно «всё»?
— Всё, что было между нами, — пояснила она спокойно, будто говорила о чём-то давно решённом, не подлежащем обсуждению.
Его рука дёрнулась, пальцы разжались сами собой. Он резко отпустил её ладонь и поднялся — так быстро, что лавка скрипнула.
— Так просто? — спросил он, глядя на неё сверху вниз, будто она была теневой фигуркой, которую можно было разглядеть только в таком ракурсе.
— Да.
— Значит, всё, что было, — зря? — его голос дрогнул, но он сделал шаг назад, будто боялся выдать слабость.
— Нет. Было. Но прошло, — сказала Кира, и глаза её не блестели — они были сухими, пустыми, будто выгорели.
— Это бред, — бросил он резко.
— Это правда.
Владимир уставился на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались злость, растерянность и страх потерять то, что он уже терял.
Потом тихо, почти с опасным спокойствием сказал:
— Ты лжёшь.
— Нет.
— Лжёшь, потому что боишься, — обвинил он, шагнув ближе.
Кира не отвела взгляда.
— Да.
Его лицо исказилось, будто он получил удар.
— И что, теперь так и будет? — спросил он с горечью. — Ты будешь прятаться в платке, в темноте, молчать, гнить здесь среди трав и баб?
— Лучше так, — произнесла она медленно, будто каждое слово давалось ей тяжело, — чем чтобы ты видел, как я встаю и у меня течёт.
Он резко повернулся к ней. Его глаза расширились, дыхание сбилось на мгновение, будто эти слова больно полоснули по нему. Свет от углей упал на его лицо, подчёркивая линию скул, напряжённую, резкую, будто вырезанную ножом.
— Что ты сказала?
— То, что слышал, — спокойно ответила Кира, не поднимая глаз.
— Кира…
— Не надо, — перебила она тихо, но в этом «не надо» было больше силы, чем в крике.
— Перун…
— Да. Вот. Теперь ты понял, — сказала она ровно, не отводя взгляда от огня.
Он подошёл почти вплотную, встал прямо перед ней. На лице его — ни жалости, ни злости, только напряжённая решимость.
— Мне плевать. Понимаешь?
— Не плевать, — возразила Кира, голос дрогнул, но она не отступила.
— Плевать! — крикнул он, и голос его эхом отразился от стен. — Мне плевать, сколько у тебя шрамов, что болит, что течёт! Я не уйду!
— Замолчи, — попросила она, глухо, как будто ей не хватало воздуха.
— Нет!
— Замолчи, — прошептала Кира, не глядя на него. — Я не выдержу.
— А я не выдержу смотреть, как ты гаснешь! — крикнул он снова, и в голосе уже звучала боль, не злость.
— Тогда не смотри, — ответила она, и в её голосе прозвучала усталость, как будто она прожила слишком долго.
Он тяжело выдохнул, плечи опустились. Владимир медленно сел обратно, голова склонилась вперёд, локти легли на колени. Несколько секунд в комнате стояла тишина, только в очаге треснуло полено.
— Я не умею по-другому.
— А я не могу по-другому, — ответила Кира, и от этих слов в воздухе стало ещё холоднее.
— Значит, всё?
— Значит, пока — да.
— «Пока» — это сколько?
— Я не знаю, — сказала она, глядя куда-то мимо, в пустоту между ним и стеной.
Он посмотрел на неё, потом вниз — на пол, где лежала упавшая игла. Слабый свет от углей поблёскивал на её тонком кончике.
— Знаешь, — произнёс он тихо, — я думал, хуже войны ничего нет. А теперь понял — хуже, когда живой человек рядом умирает, и ты ничего не можешь сделать.
— Я не умираю, — возразила Кира.
— Ещё как, — сказал он, поднимая взгляд. — Только тихо.
— Пусть, — ответила она.
Он встал, расправил плечи, поправил плащ. Тень от его фигуры легла на пол и на её колени.
— Я приду завтра.
— Не надо.
— Приду.
— Не приходи.
Он посмотрел на неё долго — взгляд его был усталый, тёмный, но упёртый, как у человека, который не может перестать бороться, даже если уже проиграл.
— Приду, — сказал он, почти шепотом, и вышел, тихо притворив дверь.
Кира осталась сидеть у огня. В очаге угли догорали, редкий треск звучал, как дыхание умирающего. Красноватый свет скользил по стенам, по её лицу, по складкам платка. Она подняла руку, провела пальцами по щеке — кожа была влажной, но она не заметила, когда заплакала.
«Он всё ещё верит, что меня можно вернуть», — подумала она, глядя на угли, где тлели последние отсветы дня.
Пламя дрогнуло, вспыхнуло на миг, осветив её глаза.
«А я уже ушла», — подумала Кира, и взгляд её снова погас, вместе с последним огнём в очаге.
Глава 43. Один сын — не род
Горница гудела, словно огромный улей, наполненный густым, тяжёлым звуком, в котором растворялись голоса, скрип дерева, звон кубков и рваные, полупьяные песнопения. Воздух висел над столами, будто запекшаяся патока: в нём мешались сладость мёда, густой жар копчёного мяса, солоноватый запах мужского пота и горечь старого дыма. Светильники коптили, бросали дрожащие жёлтые пятна на стены, и в их свете жир на глиняных мисках блестел, как свежее масло. По столам, длинным и тяжёлым, валялись обглоданные кости, пятна засохшего мёда, рваные корки хлеба, куски сала. На полу под ногами скрипели крошки и попадавшие в грязь луковые перья.
Мужи сидели плотными рядами, плечо к плечу, меха их накинуты небрежно, локти расставлены широко, как у людей, чувствующих себя вольготно в своём доме. Они гомонили, переговаривались, смеялись вполголоса — и казалось, что этот многоголосый рой сотрясает сами стены, перекатываясь волнами туда-сюда, пока слова не разлетаются по самым тёмным углам помещения.
Кира стояла в тени, прижавшись к толстому столбу, где её не касался жёсткий свет. Её фигура почти сливалась с деревом — она не ела, не двигалась, только следила взглядом за движениями за столом: за широкими спинами, за россыпью мехов на плечах, за ладонями, сжимавшими кубки, за короткими кивками и перемигиваниями, когда кто-то из мужчин шептал соседу нечто особенно смачное.
