— Суки, — выдохнул он, глухо, в землю. — Всё продадут. Род, веру, князя — всё. Лишь бы их кровь сидела ближе к престолу.
Слова эти не были криком — в них звучала боль, сжатая до твердости.
Он поднял взгляд — и заметил Киру. Она стояла там же, где и прежде, в тени за столбом. Свет от огня падал на край её лица, выделяя тонкую линию подбородка, усталый, неподвижный взгляд.
— Ты всё слышала? — спросил он, уже тише.
— Да, — ответила она, не двигаясь.
— Не верь им, — сказал он.
— Я не верю, — спокойно произнесла Кира.
— Но ты слышала.
— Да.
Он подошёл ближе, медленно, шаг за шагом, пока между ними не осталось расстояния меньше вытянутой руки. Лицо его было всё ещё жёстким, но в глазах светилось то, чего он не хотел показывать — тревога, бессильная и настоящая.
— Мне всё равно, — сказал Владимир, будто оправдываясь. — Пусть шепчутся. Я им глотки порву.
— Не надо, — тихо попросила она, не поднимая взгляда.
— Почему не надо? — удивился он. — Они тебя унизили.
— Пусть, — сказала Кира, и голос её прозвучал устало, без остроты.
— Пусть?! — переспросил он, нахмурившись.
— Чем больше ты кричишь, тем сильнее они верят, — объяснила она, не глядя на него.
Он на мгновение замолчал, губы дрогнули, и он прикусил нижнюю губу, будто сдерживая гнев.
— Пусть верят, — сказал он глухо. — Пусть боятся.
— Боярин не боится, — возразила Кира. — Он ждёт.
Владимир посмотрел на неё, нахмурился.
— Чего ждёт?
Она подняла глаза.
— Что я умру, — ответила Кира спокойно.
Он хотел возразить, рот приоткрылся, но слова не пришли. Он стоял, сжимая кулак, так, что костяшки побелели. Плечи дрогнули, будто от холода, хотя в горнице стоял жар. Огонь в очаге вспыхнул сильнее, и его отражение скользнуло по лицам обоих — по её бледному, неподвижному и по его — тяжёлому, напряжённому, где тень злости перемешалась с болью, от которой некуда было уйти.
— Не дождутся, — выдохнул Владимир, стиснув зубы, будто сдерживал в себе всю ярость, накапливавшуюся не один год.
— Ты не можешь доказать это силой, — сказала Кира, спокойно, устало. В её голосе звучала не упрёк, а горькая ясность — та, что приходит после слишком долгого ожидания.
— А чем тогда? — спросил он, обернувшись к ней, и в этом коротком вопросе прозвучало бессилие, как у воина без меча.
— Временем, — ответила Кира. — Только временем.
Он стоял напротив, высоко подняв плечи, дыхание резкое, частое, как после долгой схватки. Лицо его было тёмным, будто над ним тянулись тяжёлые, низкие тучи. Затем он медленно кивнул, глаза его сузились, и в этом кивке было и согласие, и усталость, и смирение, которого он так не любил в себе.
— Временем, — тихо повторил Владимир. — Пусть ждут.
Он отвернулся, шагнул к выходу, и шаги его были тяжёлыми, будто каждый давался с трудом. Не оглянувшись, он ушёл в коридор, и дверь за ним закрылась негромко, но отчётливо, оставив за собой дрожащую тишину.
Кира осталась одна в огромной горнице. Огонь в очаге потрескивал в углах, отбрасывая рваные, дрожащие тени на стены. Мёд подсыхал на столах, а жир блестел в пятнах на досках, оставленных прежними пиршествами. Всё, что было здесь, пропиталось этой тяжёлой атмосферой: гулом только что стихших голосов, тягучим дымом и тихой болью, которую невозможно было выговорить.
Слуга, пробегая мимо, шепнул кому-то в полутёмном углу, неосторожно и слишком громко:
— Видала, как князь вспыхнул? За неё… будто за род.
Кира медленно закрыла глаза, веки её дрогнули, и дыхание стало чуть тише. Она стояла неподвижно, будто растворяясь в собственном молчании.
«Не за род. За гордость», — пронеслось у неё внутри, холодной, сухой мыслью. Она чувствовала, как эта мысль растёт в ней, становится крепче, превращается почти в убеждение.
Кира стояла в полумраке, слушая, как где-то в глубине горницы трещат угли, и понимала — всё, что сейчас началось, было лишь первой волной, только дыханием будущей бури, которую уже невозможно было остановить.
Он вошёл без стука — резко, по-хозяйски, будто не чужой, а тот, кому дозволено ломать воздух и привычное течение вечера. Дверь хлопнула, сдёрнув тишину: пламя свечи качнулось, капля воска побежала по боку подсвечника, стекла задрожали. Шуба на его плечах была вся в крошках снега, белая, как солома в мороз, и таяла, оставляя мокрые пятна на воротнике. Лицо — обветренное, потемневшее, будто за ночь состарилось ещё на год; скулы острые, губы поджаты, в глазах горячий, опасный свет — натянутые струны, чуть коснёшься — порвутся.
Кира подняла голову от очага, где тлели короткие поленья, давали слабый жар и длинные тени по глиняному полу.
— Ты шумел на вече, — сказала она просто, голос не осуждал, не поддерживал, будто констатировал свершившийся факт.
— Да, — подтвердил он, не сбавляя шага.
— Кричал? — спросила она, взглянув пристально.
— Да, — коротко отозвался Владимир.
— И что теперь? — поинтересовалась Кира, не убирая рук с колен.
Он прошёл мимо, не глядя в её сторону, кинул тяжёлые меховые перчатки на лавку у стены, громко вздохнул, скинул шубу. Движения были резкими, нервными, как у человека, который слишком долго держал себя в руках.
— Теперь будут шептаться тише, — сказал он, поднимая глаза на стены, где гуляли жёлтые отсветы.
— Только тише? — уточнила она.
— Лучше пусть тише, чем громко, — ответил Владимир с убеждённостью, в которой было больше усталости, чем гордости.
Кира медленно подняла кубок, зачерпнула глоток и протянула ему — рука дрожала чуть заметно, будто от холода или усталости. Он не взял, лишь посмотрел на неё пристально, будто впервые видел так близко.
— Они говорят не от злобы, — сказала она. — От страха.
— От жадности, — возразил он, голос стал жёстче. — У страха руки дрожат, а у них — язык. Долгий, как у змеи.
— Им важно, чтобы род стоял, — тихо заметила Кира, отводя взгляд.
— Род стоит, пока я стою, — отчеканил Владимир, вскинув подбородок.
Она тихо усмехнулась, уголки губ чуть дрогнули, но в этой усмешке была не насмешка, а горечь — знала цену этим словам, знала, что за каждым таким "стою" скрывается усталость, которой никто не увидит.
В комнате стало чуть теплее, но между ними всё равно лежала холодная тень, плотная, как зимний воздух за окнами.
— Ты говоришь, как твой отец, — тихо сказала Кира, не упрёком, а будто вспоминая что‑то из старого, забытого, что теперь возвращалось сквозь его голос.
— И правильно, — жёстко ответил Владимир, брови сошлись на переносице. — Отец бы им черепа проломил и не пожалел.
— А ты? — спросила она, глядя ему в лицо, в котором отражался тот же упрямый холод.
— Я только пригрозил, — сказал он, не отводя взгляда.
— Чем?
— Вырвать языки, — ответил Владимир спокойно, будто это было делом обыденным.
Кира замолчала, изучая его, прислушиваясь к тому, что не было сказано. В тишине потрескивал огонь, воздух густел.
— И ты думаешь, это поможет?
— Думаю, да, — голос его был твёрд, решителен, словно за этим словом стояла вся его сила.
— Думаешь, после этого они перестанут считать меня обузой? — тихо спросила Кира, едва заметно сжав платок на коленях.
Он резко обернулся к ней, в глазах вспыхнуло что‑то острое, почти злое.
— Хватит!
— Что?
— Эти слова. «Обузой». Кто вложил их тебе в голову? — голос его стал глухим, тяжёлым.
— Не нужно, — ответила Кира, слабо покачав головой. — Я всё слышала.
— Ты слышала, но не поняла, — упрямо бросил Владимир, будто надеялся переубедить её одной силой воли.
— А что тут понимать? — сказала она. — Они хотят, чтобы ты взял другую.
— Пусть хотят, — огрызнулся он. — Пусть мечтают.
— А если ты сам захочешь?
Он подошёл ближе, почти вплотную, так что между ними не осталось и шага. Его рука дёрнулась, будто он хотел коснуться её плеча, но замер на полпути, и в этом движении было больше тревоги, чем силы.
