Кира долго молчала, чувствуя за спиной его дыхание, силу и слабость в одном объятии. Потом, медленно, почти неслышно, ответила:
— Не надо город. Лучше просто будь рядом.
Он выдохнул — долго, будто отпускал всё накопленное за день. Его подбородок лёг ей на плечо, и стало тихо, как бывает перед рассветом.
— Рядом, — сказал Владимир, сжимая её чуть крепче. — Всегда рядом.
Кира закрыла глаза. Сердце билось глухо, но не тревожно.
«Пусть пока верит. Пусть думает, что «рядом» — это навсегда».
В очаге вдруг громко треснуло полено, огонь вырвался вверх, бросил по стене длинную, неровную тень. Она ползла вверх, становилась всё выше, размывалась в дыму — общая тень, не то единая, не то уже наполовину распавшаяся, как их голоса в этой поздней тишине.
Глава 44. Холодная решимость
Метель за окном наконец улеглась, оставив после себя только эти редкие, цепкие порывы ветра, что цеплялись когтями за старые деревянные ставни, будто упрямо требуя войти. В светлице стало совсем глухо — даже треск рассохшихся брёвен затаился, как зверёк под лавкой. Последний уголёк в очаге ещё теплел, выдыхая слабый, почти стыдливый свет, от которого бронзовый шандал казался живым: на потемневшем металле прыгал отражённый отсвет, растягивался в чёрную прорезь.
Кира стояла у низкой кроватки, плечи опущены, одна ладонь судорожно держалась за шершавый край доски. Под слоем вытертого меха еле заметно шевелился Братислав — его дыхание было таким тихим, что казалось, будто дышит сама ночь. Она вглядывалась в ребёнка долго, пока пальцы не занемели и не сжались судорогой — до онемения, до боли, но отнять руку не могла.
— Ты спишь, да? — прошептала Кира. Голос у неё дрогнул — будто боялась, что этим звуком потревожит весь мир. — А я всё не могу…
Свет в светлице переливался медленно, скользя по стенам, по лицу ребёнка, по её собственным губам. Только дыхание Братислава — ровное, совсем детское, незащищённое — наполняло комнату.
— Не бойся, — добавила она чуть увереннее, хотя внутри всё дрожало. — Я рядом.
Кира осторожно провела пальцами по его щеке. Кожа — горячая, вялая, будто тряпичная, но под ней таилась жизнь, неуверенная и всё равно крепкая. Она боялась — не спугнуть бы, не разрушить. Дышала чаще, чем надо.
— Тёплый… — еле слышно выдохнула Кира. — Такой живой… Неужели мой?
Уголки губ чуть дёрнулись — не то чтобы улыбка, скорее, признание собственной странности, чуждости всему происходящему. Она попыталась усмехнуться, но получилось почти болезненно.
— Знаешь… — голос стал глуше, прятался, — я ведь думала, что умру. Там, на глиняном полу, где всё было мокро, скользко… где они меня держали за руки, и весь мир казался грязным, тяжёлым… Я думала, всё. Не встану уже. А потом ты — закричал. Такой маленький. Весь в крови. Красный, как только что содранное мясо… Я вдруг поняла: жив. Значит, и мне ещё рано…
Пальцы дрожали, она медленно вытерла щеку тыльной стороной руки — там оставалась тёплая влага.
— Только теперь… теперь я не знаю, кто я, — голос у неё застрял в горле, будто сама мысль ранила изнутри. Раньше мне казалось: жена князя — будто титул, как одежда, которую можно снять. А теперь… теперь я — мать княжича. Разница, вроде бы, смешная, но внутри всё сдвинулось. Мир перестал быть прежним, словно треснула доска под ногами.
Она опустилась на жёсткую лавку, стараясь не смотреть на руку, что всё ещё дрожала. Вгляделась в Братислава — во сне он вдруг дёрнул маленьким кулачком, и по лицу его пробежала тень.
— Говорят, любовь — это радость, — проговорила Кира негромко, смотря не на сына, а в темноту, где угасал уголёк. — Наверное, так бывает. У других. У меня — это как нож внутри, всё время, день и ночь. Страшно… до холода в пальцах. Каждую ночь думаю: вдруг он не дышит? Подхожу, ладонь кладу ему на грудь — и жду, ловлю, как она вздымается. А если не шевельнётся — сердце останавливается. Стою, будто на краю.
Слова тонули в тишине, становились почти дыханием.
— И всё равно люблю, — она подняла голову, в глазах блеснул тот самый отчаянный огонь, каким иногда горят свечи на ветру. — Даже если завтра не смогу больше ходить… говорить… даже тогда.
Встала медленно, под ногами скрипнула половица, и подошла к окну. За мутным, исколотым временем стеклом раскинулся тёмный, ледяной Волхов, и свет плясал по стенам, будто разрезал тьму.
— Все они там, — проговорила она глухо, не отрывая взгляда от темноты за окнами, — за стенами, внизу. Эти бояре, их жёны, дочери. Говорят, княгиня слаба, что детей больше не будет. Пусть… Пусть болтают. Им не знать, что у меня теперь есть ты.
Она обернулась к кроватке, взгляд стал жёстче, сильнее.
— Ты — мой щит. Моя защита. Пока ты здесь, пока ты дышишь, никто меня не тронет.
Тут снаружи, за толстой дверью, раздался шаг — едва уловимый, осторожный. Дверь скрипнула, в тёмной щели появился Владимир. Он не стал разжигать свет — тени остались в покое.
— Опять не спишь?
— Нет, — коротко ответила она, не поворачиваясь к нему сразу.
Владимир подошёл ближе, встал рядом, склонился к колыбели. Тень его легла поперёк пола, тяжёлая, неподвижная.
— Спокоен, — тихо произнёс Владимир, глядя на сына, будто проверяя не только его дыхание, но и собственное право быть здесь.
— Да, — коротко ответила Кира, голос её стал совсем слабым.
— Я думал, ты ляжешь, — сказал он, чуть оборачиваясь, будто в полголоса разговаривая не только с ней, но и с ночью, с пустотой вокруг.
— Не хочу, — сухо бросила она. Тени на стенах дрогнули от её интонации.
— Почему?
— Так.
Он сел у очага, выпрямился, сцепил пальцы, словно собирался ждать до утра.
— Ты всё стоишь, — вымолвил он через паузу, — будто что-то ждёшь. Будто на пороге.
— Может, и жду.
— Чего? — спросил он, глядя в тусклый уголёк, который вот-вот должен был погаснуть.
— Чтобы поверить.
— Во что?
— Что всё это — правда.
Владимир усмехнулся — коротко, но в его усмешке было больше усталости, чем иронии.
— Правда, Кира. Сын твой. Мой. Наш.
Она повторила за ним, едва слышно, будто взвешивая это слово:
— «Наш». Хорошее слово. Только мне иногда кажется… — она замялась, голос стал ещё тише, — что ты говоришь о нём, как о победе.
Он качнул головой, в его взгляде промелькнула упрямая усмешка:
— А ты — как о наказании.
— Не о наказании, — прошептала Кира, выдох был тяжелее, чем слова. — О цене.
Он посмотрел на неё внимательно, задержав взгляд чуть дольше, чем нужно, и в его глазах отражался всё тот же огонь очага, упрямый, не сдающийся до последнего.
— Снова ты о своём, — бросил Владимир, и в голосе его скользнуло что-то усталое, почти раздражённое, но он не отводил взгляда.
— А как не думать? — Кира резко повернулась к нему, глаза блестели под огнём лучины. — Ты ведь сам видел, что со мной стало.
Он помедлил, затем коротко кивнул:
— Видел.
— И всё равно не страшно? — голос её дрожал, словно она спорила уже не с ним, а с той невидимой стеной между ними.
— Страшно, — признал он, не скрывая этой простоты.
— Тогда зачем ты рядом? — она сказала это не обвиняя, а будто прося объяснить то, чего не понять.
— Потому что люблю.
Она усмехнулась — почти зло, почти горько.
— Любовь… — проговорила Кира, — это не утешение. Это… болезнь.
— Пусть, — Владимир откинулся чуть назад, его тень дрогнула на стене. — Я тоже болен.
— А он? — она кивнула на кроватку, губы дрожали. — Он кто? Лекарство или… продолжение этой болезни?
Он не ответил, глаза его сузились, взгляд метнулся к сыну и тут же вернулся к Кире.
— Вот видишь, — выдохнула она, в голосе прозвучала усталость, — даже ты не знаешь.
Владимир медленно поднялся, шагнул к ней через полутёмную комнату, тени от его фигуры вытянулись по полу, будто сам воздух мешал ему идти быстрее.
— Что ты хочешь сказать? — голос его был жёстче обычного, но за этой жёсткостью скользнул страх.
