— Как мать, — поправила она, взгляд стал жёстче, тень на лице легла глубже.
— Одно и то же?
— Нет, — Кира покачала головой, подбородок упрямо дрогнул. — Княгиня ждёт, чтобы её защищали. Мать — сама строит стены.
— А я где в этой стене? — он склонился вперёд, пальцы сжались на колене.
— Пока снаружи.
— Хорошо. Хоть не под ней, — произнёс он с усмешкой, в которой уже не было обиды.
Кира посмотрела ему прямо в глаза, без улыбки, в этом взгляде не было ни покоя, ни страха — только холодная ясность, будто теперь она видела всё так, как есть.
— Если встанешь под неё — я не вытащу, — сказала Кира, и голос её прозвучал как предупреждение, не как угроза.
— Уже страшно, — усмехнулся Владимир, но глаза у него стали внимательнее, напряжённее.
— И не должно быть иначе, — твёрдо сказала она.
Он наклонился ближе, ткнул пальцем ей в колено, будто проверяя, где проходит граница между её холодом и его упрямством.
— Ты себя слышишь? — спросил он, склонив голову набок. — Ты говоришь так, будто война уже идёт.
— А ты думаешь, она закончилась? — Кира посмотрела прямо, голос был едва слышен, но от этого только страшнее. — Просто потому что в тереме тепло, и свеча горит?
Он не сразу нашёл, что ответить, пальцы его медленно сжались в кулак.
— Владимир, — сказала она, — ты не слышишь их днём. А я слышу. Слуги, бояре, даже эти девки из поварни — все шепчутся. Сколько мне осталось, смогу ли я ещё родить, когда ты приведёшь другую.
— Пусть шепчутся, — бросил он с усилием.
— Пока да. Потом начнут действовать, — голос её был сух, почти будничен.
— Да что они могут? — усталость прорезалась в его интонации, но за ней скользил страх.
— Много. Слухи — оружие хуже меча. Ты сам видел, как одно слово рушит веру, — Кира говорила спокойно, будто рассказывала о погоде.
Он потер виски, дыхание у него стало тяжёлым.
— Ты теперь учишь меня политике?
— Нет. Себя, — она отвела взгляд, разглядывая пятна света на полу.
— И чему научилась?
— Молчать. Смотреть. Делать вид, что не вижу, — перечислила она, слова ложились ровно, как камни.
Он поднялся, шагнул к ней, и от этого движения в комнате стало теснее, будто сам воздух сгустился.
— Это всё от страха, — сказал Владимир, и голос его был глухим, будто признание давалось тяжело.
— Это всё от памяти, — Кира отозвалась сразу, не давая ему соскользнуть в утешения.
— От какой? — он вскинул брови, сдвинулся ближе, словно хотел понять.
— От той, где я лежала, а вокруг решали — выживу или нет, — её голос был холоден, отстранён, будто речь шла не о ней, а о ком-то чужом.
Он молчал, не зная, как ответить на такую правду.
— Тогда я поняла, — продолжала она, глядя куда-то сквозь него, — что вы все одинаковые. Думаете, что жизнь женщины — только придаток к вашей славе, к вашей силе.
— Не все, — возразил он тихо, в голосе появилась нотка обиды.
— Все, — отрезала Кира. — Только одни скрывают это лучше других.
Он сел рядом, стараясь не касаться её, не спугнуть эту новую жёсткость в ней.
— Ладно, — сказал он после короткой паузы. — Скажи прямо, чего ты хочешь.
— Власти, — ответ прозвучал тихо, но твёрдо, как выстрел.
— Надо же, — усмехнулся он, и в этой усмешке скользнуло уважение. — Хоть кто-то говорит честно.
— Не себе, — она опустила взгляд, — ему.
Кира посмотрела вниз, на спящего Братислава, его лицо в полумраке казалось почти чужим, и только сжатая в кулак детская рука доказывала: здесь живёт её цель, её война, её будущая сила.
— Хочешь сделать его князем? — спросил Владимир, в голосе прозвучал скепсис, почти насмешка, но под ним тянулась осторожность.
— Не хочу. Буду, — спокойно ответила Кира, ни на мгновение не сомневаясь в собственных словах.
— А если он не захочет? — голос стал тише, будто он впервые допустил такую возможность.
— Захочет, — твёрдо сказала она, взгляд её был холоден и прям, словно она заранее спорила с будущим.
— А если не сможет? — он не сдавался, словно хотел найти хотя бы малую трещину в её решимости.
— Сможет. Я не дам иначе, — повторила Кира, и губы её дрогнули, будто от боли.
Он покачал головой, медленно, с тем удивлением, которое приходит, когда понимаешь, что человек перед тобой стал другим.
— Ты и правда изменилась, — выдохнул он.
— Я просто перестала быть живой ради тебя, — сказала Кира спокойно. — Теперь живу ради него.
— Звучит… страшно, — он даже усмехнулся, но смех этот был тусклый, без искры.
— Привыкай, — бросила она, и в этом слове не было угрозы, только констатация факта.
Он посмотрел на неё пристально, будто вдруг увидел не ту женщину, что была с ним прежде, а совершенно другого человека — сильнее, холоднее, чужого.
— Значит, теперь всё будет по-твоему?
— Нет, — покачала она головой. — По-нашему. Но ты будешь слушать меня.
— Это приказ? — он чуть приподнял брови, в голосе — усмешка и вызов.
— Это просьба. Пока.
Он рассмеялся коротко, без радости, этот смех быстро растворился в воздухе, оставив между ними тяжёлую, плотную тишину.
— А если не послушаю? — спросил Владимир, и в голосе его была тень той прежней силы, которая теперь казалась далёкой.
— Тогда потеряешь нас обоих, — твёрдо ответила Кира. Ни страха, ни сомнения — только жесткая решимость в каждом слове.
Он замолчал, сжал пальцы, будто хотел что-то сжечь или удержать, но не решился.
Солнце уже поднималось выше, мутный, белёсый свет упал прямо на лицо Киры. Она держала ребёнка крепче, чем было нужно — рука напряжена, плечо выдвинуто вперёд, как будто сама собой закрывала его от всего мира, даже от Владимира.
— Не смотри на меня так, — сказала она, не отпуская взгляда. — Я не безумна. Просто поняла всё, что надо.
— Что? — спросил он почти шёпотом.
— Что любовь — это роскошь, — произнесла Кира медленно, каждое слово словно отмеряла внутри. — Роскошь, которую нельзя позволить, когда вокруг жрут.
— А ты? — слабо спросил он, будто надеясь на другое.
— Я теперь не люблю. Я выбираю.
— И выбрала?
— Да.
— Кого?
— Его, — Кира чуть сильнее прижала сына к себе, подбородок упрямо выставлен вперёд.
— А я? — голос Владимира был тихим, почти неузнаваемым.
— Ты — отец, — коротко сказала она, и это прозвучало как окончательное определение, как приговор.
Он усмехнулся, но в этом не было радости, только горькое принятие.
— Значит, мне повезло меньше, — бросил он, чуть склонив голову.
— Повезло достаточно, — спокойно сказала Кира. — Ты жив. И у тебя есть наследник.
Он посмотрел на неё ещё раз, взгляд его задержался, стал долгим, тяжёлым, в нём была усталая растерянность человека, который вдруг осознал, что остался один на том берегу, где уже нет дороги назад.
— Мне кажется, ты убила ту, кем была, — сказал Владимир, и голос его стал сдержанным, хриплым, как будто произносил чужую правду.
— Возможно, — спокойно ответила Кира, не отводя взгляда.
— И не жалеешь? — спросил он, неуверенность прорезалась в интонации.
— Нет, — её лицо было жёстким, спокойным, глаза — чужими.
Он кивнул, устало, будто признал поражение, но не мог сказать ничего другого.
— Тогда мне остаётся только не мешать, — тихо произнёс он, и в этих словах не было ни упрёка, ни жалости.
— Именно, — подтвердила Кира, почти не шевелясь.
Он поднялся, тяжёлой походкой подошёл к двери, рука легла на железное кольцо. На мгновение задержался, словно что-то не договорил, потом всё же обернулся.
— Кира…
— Что? — её голос был ровным, без ожидания.
— Я всё равно тебя люблю, — сказал он, просто и тихо, без надежды.
Она кивнула, смотря ему прямо в глаза.
— А я тебя — нет, — твёрдо произнесла Кира.
Он вышел, за ним тихо затворилась дверь.
Свет в светлице стал ярче, будто сама комната оттолкнула темноту. На меху у ребёнка вдруг блеснул тонкий золотой волос, как предвестие чего-то нового. Кира медленно провела по нему пальцем, взгляд её стал твёрже.
