Владимир смотрел на неё так, будто искал в её лице ответ, которого нигде не находил. Тени от огня качались по стенам, а между ними дрожала тишина — тяжёлая, настойчивая, как снежная темень за окнами.
— С чего ты это взяла?
— С того, что они не остановятся, — ответила Кира спокойно, глядя ему в глаза. — И ты не железный.
— Железный, — глухо бросил он, почти упрямо, будто только этим словом мог удержать себя от срыва. — Пока надо.
Кира не отвела взгляда, наблюдала за ним внимательно. В этот момент, когда он обернулся к ней, она заметила, как дрожат его руки, хотя он пытался спрятать это за суровостью.
— Ты злишься, — сказала она тихо, будто констатируя очевидное.
— Да, — коротко подтвердил Владимир. В его голосе осталась только злость и усталость, всё остальное вытиснилось наружу.
— Зря, — заметила Кира, чуть пожав плечами.
— Не зря, — резко возразил он, сжав кулаки, будто собирался держать удар, если тот придёт от неё. — Они хотели выставить тебя.
— Меня? — Она усмехнулась чуть криво. — Нет, они хотели себя показать. Кто ближе к князю, кто хитрее, кто сумеет подловить на слове.
— А я им сказал, кто ближе, — заявил Владимир с вызовом, в голосе его прозвучал ледяной металл.
— Зачем?
— Потому что они забыли, — коротко ответил он. Взгляд стал тяжёлым, почти тёмным, он смотрел куда-то мимо неё, словно видел не её, а их — целую череду, длинную, упрямую.
Она отвела взгляд к очагу, где огонь догорал, словно и сам не знал, стоит ли ему ещё держаться.
— Ты не должен был кричать, — тихо произнесла она, не обвиняя, а будто выдыхая боль.
— А как? Молчать?
— Да, — ответила Кира просто, будто это единственный выход.
— Не умею, — признался Владимир и опустился на скамью рядом, тяжело, будто плечи его стали вдвое тяжелее. Он потёр лицо ладонями, скрывая взгляд. В полутьме казалось, что он старше, чем был утром — старше не по годам, а по всему, что пришлось вынести за один только этот день.
Тишина сгустилась вокруг них, только в углу потрескивал огонь, а по стенам ползли длинные тени, напоминая о том, что ночь впереди будет долгой.
— Придётся научиться, — посоветовала она.
— Я, может, и грубо, но по-другому не умею, — выдохнул Владимир, плечи его снова напряглись, будто он был готов к бою. — Когда на тебя зубы точат, я не могу спокойно сидеть, смотреть, как ждут, когда ты оступишься.
— Они точат не на меня. На тебя, — спокойно возразила Кира, не поднимая глаз. — Ты для них — цель, я только повод.
— Всё одно, — жёстко отозвался он. — Через тебя — в меня. Через твою слабость — в мою. Через твой страх — в мою спину.
Кира замолчала, в комнате повисла тишина. Она осторожно провела рукой по колену, глядя на свои пальцы — тонкие, чужие, с обломанными ногтями. Потом, не сразу, проговорила:
— Они правы в одном. Один сын — это мало.
Владимир резко обернулся, взгляд его стал острым, будто кинжал.
— Опять ты за своё, — раздражённо бросил он. — Ты же знаешь, что это неважно!
— Я говорю правду, — тихо возразила Кира. — Я не могу лгать. Ты сам просил не лгать.
— Хватит об этом, — попросил он, голос стал натянутым, словно струна.
— Владимир… — начала она, чуть дрогнув.
— Я сказал — хватит! — резко перебил он, и в его голосе прозвучало столько боли, что даже стены будто отшатнулись.
Он ударил кулаком по лавке — не сильно, но звук был резким, хрустким, прошёл по комнате, как молния. Воздух сжался, стал холоднее.
Кира вздрогнула, но осталась сидеть на месте.
— Вот, — сказал он тише, голос у него сломался. — Вот почему я кричал. Потому что вы все… все лезете туда, где больно.
— Я не лезу, — сказала она, и голос её был ровным, почти спокойным, только губы побелели. — Я там живу.
Он замолчал, отвернулся, и в этом молчании было что-то окончательное — как тень, скользящая по стене.
— Прости, — добавила Кира, уже тише. — Просто… они ведь не ошибаются. Я больше не смогу.
— Замолчи, — почти шёпотом попросил он, не оборачиваясь. — Не говори это.
— Почему?
— Потому что, если ты скажешь, я поверю, — тихо ответил Владимир, и в этом признании прозвучало бессилие.
— А если это правда?
Он медленно встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном раскинулся Волхов — тёмный, ледяной, неподвижный, отражающий мрак неба и тени безмолвной зимней ночи. Снег шёл медленно, ложился на воду, растворялся в темноте. В комнате стало так тихо, что слышно было только, как треснула последняя головёшка в очаге.
— Тогда… — он замолчал на полуслове, сжал губы, будто слова застряли где-то в горле. — Тогда всё равно.
— Что «всё равно»?
— Ты — моя жена. Всё, — ответил Владимир твёрдо, будто ставил печать, за которую нельзя было выйти.
Она покачала головой — медленно, устало.
— Пока да, — сказала она негромко.
— Всегда, — сразу возразил он, чуть повысив голос, будто хотел перекричать её сомнение.
— Не бывает «всегда», — вздохнула Кира. В её голосе звучала горечь прожитых лет, надежд, которые таяли с каждым днём.
Он подошёл ближе, встал за её спиной, так, что она чувствовала его дыхание, ощущала тепло, идущие от зимней шубы.
— Ты боишься?
— Не тебя, — ответила она, не оборачиваясь, не меняя положения рук.
— А чего?
— Что однажды в терем войдёт другая, — сказала Кира. — Моложе. Здоровая. Всё начнётся заново. Счастье, надежда, ребёнок… А я останусь прошлым.
— Не начнётся, — сказал он, твёрдо и просто.
— Почему ты так уверен?
— Потому что я не из тех, кто меняет, — ответил Владимир, и в его голосе сквозила не гордость, а упрямое спокойствие.
— Но из тех, кто злится, — заметила она с кривой усмешкой.
Он чуть улыбнулся в ответ, устало, но искренне.
— Это да, — согласился он, и в этот момент выглядел моложе, почти мальчиком.
— Значит, всё-таки может быть, — Кира не отпустила, её взгляд был прямой, испытующий.
— Нет, — спокойно возразил он, чуть наклонившись, чтобы быть с ней наравне.
Кира медленно повернулась, подняла на него взгляд — прямой, долгий, будто искала там то, во что сама уже не верила. Между ними висел тяжёлый, неподвижный воздух, где таилось столько невыражённых чувств, что казалось: одно слово — и всё может рухнуть или начаться заново. Он смотрел на неё внимательно, всерьёз, и в его глазах не было ни тени лжи.
— Не обещай, — попросила Кира, и голос её был усталый, тихий. — Просто не лги.
— Я не лгу, — твёрдо сказал Владимир, будто высекая эти слова камнем.
— Тогда зачем ты пошёл на вече? — спросила она, взглядом упрямо держась за его глаза.
— Защитить, — не задумываясь, ответил он.
— Или доказать? — уточнила Кира, и в голосе её прозвучала грусть, которой не хотелось быть услышанной.
— А есть разница? — спросил Владимир, не отпуская её взгляда, будто искал в её словах подвох или спасение.
Кира промолчала, лишь слабо вздохнула, и тень на её лице стала глубже.
Он шагнул ближе, протянул руку и аккуратно коснулся её плеча, словно проверял, не ранит ли это прикосновение.
— Я не дам им тебя трогать. Ни словом, ни взглядом, — пообещал он глухо, почти с угрозой.
— И что тогда? — спросила Кира устало. — Сколько ты так продержишься?
— Сколько смогу, — ответил Владимир, его голос был твёрд, но в нём сквозила тревога.
— А если не сможешь? — она посмотрела на него испытующе, будто уже знала ответ.
— Значит, сгорю, — сказал он просто.
Кира усмехнулась, уголки её губ чуть дрогнули.
— Ты глупый, — сказала она, но в этих словах звучала не обида, а тепло.
— Знаю, — улыбнулся он в ответ, чуть смущённо.
Он обнял её сзади, осторожно, будто обнимая не тело, а ускользающую тень, чтобы не спугнуть, не нарушить хрупкое равновесие. Его руки лёгли ей на плечи мягко, но крепко.
— Они не понимают, — шепнул он в её волосы. — Не видят. Для них ты — просто жена. А для меня… ты — та, ради кого я могу разнести весь этот чёртов город, если придётся.
