Огонёк, который скоро погаснет.
Он отогнал эту мысль.
К одиннадцати утра они вышли на седловину. Ветер здесь стал не просто сильным — он стал яростным. Он дул так, что невозможно было стоять прямо: приходилось наклоняться вперёд, упираясь палками, как в бурю на корабле. Снег летел не сверху, а горизонтально, сек лицо, забивался под воротники, в рукава, за шиворот. Температура, наверное, упала градусов до двадцати пяти, но из-за ветра казалось, что все пятьдесят.
— Ставим палатку! — заорал Дятлов, перекрывая ветер. — Здесь, на ровном месте! Быстро, пока руки не отморозили!
Палатку ставили всем миром. Это было нелегко: полотно хлопало, вырывалось, норовя улететь в снежную мглу. Колеватов и Тибо-Бриньоль держали стойки, Зина и Люда вбивали колышки в промёрзшую землю — точнее, пытались, потому что земля под снегом оказалась каменистой, остальные расчищали место вокруг насколько это было возможно при такой погоде. Артём помогал, насколько мог, но его нога ныла всё сильнее, и он чувствовал, что через несколько часов она вообще откажется его слушаться.
Наконец палатку установили. Дятлов распорядился немедленно разжечь примус — готовить обед, отогреваться. Внутри, прижавшись друг к другу, они сидели в тесноте, пили чай, ели тушёнку из банок. Говорили мало — все устали, все замёрзли, но настроение было приподнятое.
— До чего дошли! — сказал Кривонищенко, жуя сухарь. — До самого перевала. Теперь надо только спуститься и в отчёте написать.
— Не спускаться, — поправил его Золотарёв. — Идти дальше. До Отортена. Мы же не просто так шли.
— Это да, — кивнул Кривонищенко. — Но главное — перевал позади.
Артём молчал. Он сидел у самого выхода из палатки, поджав колени к груди, и слушал. Ветер за брезентом выл на разные голоса — то басом, то тонким, жалобным свистом. Ему казалось, что в этом вое есть что-то осмысленное. Что ветер поёт. Или что-то поёт через ветер.
После обеда Дятлов предложил сделать несколько фотографий для отчёта. Вылезли из палатки по очереди — быстро, чтобы не замёрзнуть. Колеватов снимал группу у палатки, потом отдельно каждого. Артём отказался фотографироваться, сказал, что не турист, а так, попутчик. Колеватов пожал плечами и не настаивал.
— Вот тут хорошо, — сказал он, пристраивая фотоаппарат на рюкзак для устойчивости. — Игорь, встань правее. Да, так. Зина, улыбнись.
Зина улыбнулась. На снимке, который никогда не будет проявлен в той реальности, улыбка получилась вымученной — ветер и холод не располагали к веселью. Но никто этого тогда не знал.
После фотосессии Дятлов оглядел группу.
— Так, ребята. План такой: сейчас мы начинаем спуск на обратную сторону перевала, к верховьям реки Лозьвы. Там, по карте, есть склон, удобный для ночёвки. Выйдем засветло, успеем. Вещей много не брать, часть припасов и всё остальное оставляем здесь в лабазе, — на обратном пути заберём. Только наложите сверху веток, чтобы проще потом было найти.
— А если метель начнётся? — спросил Слободин.
— Успеем до метели, — уверенно ответил Дятлов. — Да и какая метель при таком ветре? Снега нет, всё сдуло.
Он ошибался. Оба раза.
Они двинулись на спуск около трёх часов дня. Ветер не утихал, но теперь дул в спину, что делало путь чуть легче. Артём плёлся последним, часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Нога болела и не просто ныла — она стреляла при каждом шаге, и он понимал, что долго так не протянет. “Держись, — сказал он себе. — Ещё несколько часов. Потом ночёвка. Завтра — назад”— Во всяком случае хотелось в это верить.
В какой-то момент он поднял глаза и замер. Склон, по которому они спускались, был странным. Слишком правильным. Будто кто-то гигантским ножом срезал землю под одним углом, без единого камня, без единой морщины. И снег лежал на нём не так, как везде, — не ровным слоем, а волнами, длинными параллельными полосами, уходящими вниз, в белую пустоту.
— Странное место, — сказал он ни к кому не обращаясь.
Тибо-Бриньоль, шедший чуть впереди, обернулся.
— Что ты сказал?
— Ничего. Идём.
Они спускались дальше.
К вечеру ветер начал стихать. Небо очистилось, даже показались звёзды — холодные, острые, как иглы. Температура упала резко, градусов до тридцати, но в отсутствие ветра это было терпимо.
Дятлов нашёл место для ночлега — пологий склон, защищённый с трёх сторон невысокими каменными грядами. Здесь почти не чувствовалось ветра, и снег лежал глубокий, рыхлый — можно было выкопать яму для палатки, чтобы теплее было.
— Ставим здесь, — скомандовал он. — Завтра утром — обратно на перевал, забираем палатку и домой.
— Домой, — повторила Зина тихо, и в голосе её прозвучало такое облегчение, что у Артёма сжалось сердце.
Она ещё не знала, что домой она не вернётся. Никто из них не вернётся.
Палатку ставили в сумерках. Светало поздно, а темнело рано — к пяти вечера уже было почти совсем темно. Фонариков у них не было, работали наощупь, подсвечивая спичками. Артём помогал, как мог, хотя руки уже плохо слушались.
Когда палатка была готова, Дятлов предложил поужинать.
— Сухари, сало, чай горячий. Прошу к столу.
Кто-то достал губную гармонь — крошечную, походную. Заиграл тихо, негромко, чтобы не привлекать внимания — не понятно кого в этой пустоте.
— А давайте письма писать, — предложила вдруг Люда. — Домой. Мамам, папам. Всё равно делать нечего, а завтра пойдём обратно, можно будет отправить из Вижая.
— Идея, — кивнул Золотарёв. — Я напишу жене.
Они достали клочки бумаги, карандаши. Писали, прижав листы к коленям, стараясь не толкать друг друга. Артём сидел в углу, смотрел на них и думал: “Вы пишете письма, которые никто никогда не прочитает. Потому что вы не вернётесь”.
У него перехватило горло. Он отвернулся к стенке палатки, притворился, что спит.
— Артём, а ты не будешь писать? — спросила Зина.
— Некому, — тихо ответил он. И добавил, подумав: — И незачем.
Наступила тишина, только скрипели карандаши да потрескивал примус. Потом все убрали письма — кто в карман, кто за пазуху — и начали укладываться.
— Спокойной ночи, — сказал Дятлов. — Завтра рано вставать.
— Спокойной ночи, — ответил хор голосов.
Артём закрыл глаза. Он не спал. Он чего-то ждал.
Ночь была тихой. Слишком тихой. Ветер утих совсем, даже деревья — там, внизу, у подножия — не шумели. Стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в горах перед чем-то большим. Около часа ночи Артём всё ещё не спал. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту, и вдруг понял, что палатка… шевелится. Не от ветра — от чего-то другого. Брезент мягко колыхался, будто кто-то гладил его снаружи огромной, невидимой рукой. Он сел прислушиваясь.
Рядом заворочался Дятлов.
— Ты чего? — спросил он шёпотом.
— Тихо, — ответил Артём. — Слышишь?
Снаружи не было ничего слышно. Но было что-то… Какое-то присутствие. Тяжёлое, давящее, нечеловеческое.
— Ничего не слышу, — сказал Дятлов, но голос его дрогнул.
— Вот именно, — ответил Артём. — Ничего не слышно: ни звука ветра, ни снега.
Палатка колыхнулась снова. Сильнее.
— Игорь, — прошептал Артём, — нам надо уходить. Прямо сейчас. Бежать отсюда без оглядки подальше отсюда.
Дятлов молчал несколько долгих секунд. Потом лёг обратно в спальник.
— Утром, — сказал он. — Всё утром. Спи.
Артём не лёг. Он остался сидеть, прислонившись спиной к стенке палатки, и ждал. Ещё не знал, чего именно. Но знал, что это близко.
Глава 8. То, что пришло с гор
Глава 8. То, что пришло с горы
Артём не понял, когда именно он задремал. Это был не сон — так, провал в темноту на несколько минут, может, на полчаса. Очнулся он словно от толчка в бок. Потом услышал очередной звук. Не тот низкий гул, который они слышали раньше, а другой — высокий, тонкий, похожий на свист, но в то же время не свист. Скорее вибрацию, которая рождалась не в ушах, а прямо в черепе, в костях, в зубах. Артём зажмурился от резкой боли, пронзившей голову. Рядом кто-то застонал — кажется, Слободин.
