— Что это? — прошептала Люда. Голос её был тонким, детским, полным ужаса.
— Не знаю, — ответил Дятлов. Но в его голосе впервые не было командирской уверенности. Он тоже испугался.
Свист усилился. Теперь это было похоже на звук лопающейся ледяной корки, только многократно умноженный, усиленный, превращённый в сплошной визг, который пронизывал всё существо. Артёму показалось, что его внутренности переворачиваются. Он почувствовал тошноту, головокружение, слабость в ногах.
— Надо выйти, — сказал он, хватаясь за полог палатки. — Надо посмотреть.
— С ума сошёл? — рявкнул Золотарёв. — Там минус тридцать, ветер…
— Ветра нет, — перебил Артём. — Вы же слышите. Ветра нет.
Это было правдой. За брезентом стояла мёртвая, абсолютная тишина — если не считать этого пронзительного визга, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.
Артём отстегнул клапан палатки и выглянул наружу. То, что он увидел, заставило его сердце остановиться на несколько ударов.
Снег светился. Не от луны — луны не было. Звёзды на небе потускнели, будто кто-то прикрыл их матовым стеклом. Но сам снег — под ногами, на склоне, на камнях — излучал бледное, голубоватое свечение. Оно было слабым, но достаточным, чтобы видеть всё вокруг. И то, что он увидел, было хуже, чем темнота.
Со стороны перевала, оттуда, где они оставили первую палатку, шли фигуры.
Они были не людьми. Слишком высокие, слишком тонкие, с конечностями, которые сгибались не в тех местах, где должны быть суставы. Они двигались не по снегу, а словно — над снегом, на высоте нескольких сантиметров, не оставляя следов. Их было… Артём попытался сосчитать, но числа расплывались в голове. Много. Десять? Двадцать? Или одна фигура, которая дробилась на множество, а потом срасталась обратно?
— Игорь, — позвал он шёпотом, не оборачиваясь. — Игорь, посмотри.
Дятлов вылез следом. Смотрел долго — секунд десять, двадцать. Потом, не говоря ни слова, влез обратно в палатку и застегнул полог. Артём услышал, как он дрожащими руками шарит по карманам, ищет спички, зажигалку.
— Игорь, что там? — спросила Зина. — Что происходит?
— Ничего, — ответил он, и голос его прозвучал неестественно ровно. — Ничего особенного. Просто… снег светится.
— Что? — раздалось несколько голосов одновременно.
— Светится, — повторил Дятлов. — Голубым. И там… с гор кто-то идёт.
В палатке повисла такая тишина, что стало слышно, как бьются сердца. Даже примус, казалось, перестал шипеть.
— Кто идёт? — спросил Тибо-Бриньоль.
— Не знаю, — признался Дятлов. — Не люди.
Следующие полчаса стали самыми долгими в жизни Артёма. Фигуры приближались. Медленно, но неумолимо. Свечение снега становилось ярче, вибрация — сильнее. Ребята сидели в палатке, прижавшись друг к другу, и молчали. Зина плакала, зажимая рот рукой, чтобы не всхлипывать. Дятлов сидел с закрытыми глазами и сжимал в руке компас — стрелка которого, Артём заметил, вращалась с бешеной скоростью, как заведённая. И тут случилось неожиданное—Люда Дубинина, самая младшая в группе, вдруг поднялась на ноги — насколько это было возможно в низкой палатке — и сказала звонко, почти весело:
— Я пойду посмотрю.
— С ума сошла! — закричал Колеватов. — Сидеть!
— Не кричи на меня, — спокойно ответила Люда. — Они не злые. Я чувствую. Они просто… хотят посмотреть на нас. Убедиться…
Она отстегнула полог и выскользнула наружу, прежде чем кто-то успел её схватить. Артём вылез за ней через секунду. Он увидел, как Люда стоит на светящемся снегу, раскинув руки, и смотрит на приближающиеся фигуры. Те остановились в двадцати метрах от палатки. Они тоже смотрели на неё — если у них были глаза. Артём не мог разглядеть лиц, только силуэты, мерцающие в голубоватом свете, как марево над костром.
— Что вам нужно? — спросила Люда. Голос её не дрожал. В нём было что-то странное — спокойствие, которого не могло быть в такой ситуации.
Фигуры молчали. Но Артёму показалось, что он слышит ответ — не словами, а так, как слышат мысли, когда они очень громкие. Ответ был простым:
“Вы пришли туда, куда не должны были приходить. Теперь вы наши”.
— Нет, — прошептал Артём. — Нет, пожалуйста.
Люда обернулась к нему. В свете свечения её лицо было прекрасным — и мёртвым. Не мёртвым в смысле безжизненным, а каким-то… нечеловеческим. Будто она уже была не совсем здесь.
— Артём, — сказала она тихо. — Ты ведь знал, чем это кончится. Ты знал с самого начала.—Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько покоя, что Артёму стало страшнее, чем от фигур.
— Не надо, — сказал он. — Пожалуйста, не надо…
Но Люда уже повернулась обратно к фигурам и сделала шаг навстречу…
И… в этот момент Артём проснулся.
Он сидел в палатке, прижавшись спиной к стенке. Рядом мирно посапывали ребята. Снаружи судя по всему было темно — абсолютно, беспросветно темно. Никакого свечения. Никаких фигур. Ветер затих, но не полностью — иногда порывы налетали, заставляя брезент хлопать.
“Сон, — понял Артём. — Просто сон”.
Он выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Пот провёл дорожки по спине. Он уже почти успокоился, когда заметил, что полог палатки — тот, через который он “вылезал” во сне — отстёгнут.
Не сорван ветром. Не распустился сам. Именно отстёгнут — аккуратно, двумя руками, изнутри.
— Люда? — позвал он шёпотом.
Никто не ответил. Место, где должна была спать Люда Дубинина, было пустым. Спальник валялся смятый, брошенный — будто из него выскользнули, не потрудившись закрыть.
Артём выглянул наружу.
Луна вышла из-за туч. В её бледном свете снег казался обычным, белым. И на нём — свежие следы. Они вели от палатки к склону, к перевалу. Один человек. Босиком.
— Люда! — закричал Артём во весь голос, забыв обо всём. — Люда, вернись!
В палатке зашевелились, заворочались. Дятлов вылез вторым, за ним Золотарёв.
— Что случилось? — спросил Игорь, ещё не до конца проснувшись.
— Люда ушла, — сказал Артём, показывая на следы. — Босиком. На перевал.
Они смотрели на следы, уходящие в темноту. Десять метров, двадцать, тридцать — потом они терялись в сумерках.
— Не может быть, — пробормотал Золотарёв. — Зачем? Почему?
Артём вспомнил свой сон. Улыбку Люды. Те фигуры на светящемся снегу.
— Она сказала, что они не злые, — ответил он. — Она сказала, что они просто хотят посмотреть.
Никто не понял, о чём он. Но всем вдруг стало очень страшно.
Они искали её два часа.
Разбрелись по склону, кричали, светили спичками и зажигалками. Следы привели к каменной гряде и там оборвались — будто человек просто растворился в воздухе. Ни крови, ни обрывков одежды, ни следов борьбы. Ничего.
— Может, она ушла в лес? — предположил Колеватов. — Спустилась ниже?
— Босиком? В такой мороз? — покачал головой Тибо-Бриньоль. — Через пятнадцать минут ноги бы отморозила. Через час — умерла бы.
Но трупа не нашли. И следов дальше гряды — тоже. Когда рассвело, Дятлов принял решение.
— Мы не можем оставаться здесь. Ищем ещё час — и уходим. На перевал, за палаткой — и вниз, в Вижай. В посёлке сообщим властям. Пусть ищут профессионалы.
— А если она просто заблудилась? — спросила Зина. — Если она сейчас где-то рядом, ждёт помощи?
Дятлов не ответил. Все знали, что ответа нет. Поиски не дали ничего. К десяти утра они свернули лагерь и двинулись обратно к перевалу. Шли молча, быстро, почти бежали на лыжах. Артём едва поспевал, нога болела невыносимо, но он заставлял себя двигаться. Он думал о Люде, о своём сне, который не был получается сном. О том, что он мог предотвратить это, если бы… если бы что? Он не знал.
Они вышли на перевал около полудня. Их лабаз стоял на месте закиданный еловыми ветками и припорошенный снегом.
Когда Дятлов наклонился, чтобы отстегнуть крепления на своих лыжах замер. В снегу, рядом с лабазом была выдавлена фигура. Человеческая. Маленькая, хрупкая — будто кто-то лежал здесь, свернувшись калачиком, несколько часов назад. Или до сих пор лежал, а потом просто… поднялся и ушёл.
