Это было то, к чему я шёл с декабря сорок второго.
К вечеру первого дня прорыв был подтверждён на ширину двести километров.
Это был размах, которого не было ни в Багратионе, ни в Корсунь‑Шевченковском. Вся немецкая оборона на польском направлении рассыпалась в первые двенадцать часов.
Жуков на вечернем совещании был краток: – Темп держать. Не останавливаться. До Одера – за две недели.
Все вышли.
Я остался у карты ещё немного. Огурцов за спиной молчал.
– Сёма. – Я. – Они идут сами. – Да. – Без меня. – Без тебя. – Это правильно. – Это правильно.
Помолчали.
– Серёж. – Я. – Это – то, что ты говорил три года. Что метод должен работать без тебя. – Говорил. – Вот он работает. – Работает. – Как тебе. – Хорошо. – Это «хорошо» или «хорошо, но странно». – Хорошо, но странно. – Почему странно. – Потому что я привык быть нужным каждый день. Сейчас – нужен, но меньше. Это другое ощущение. – К нему нужно привыкнуть. – Привыкну. – Быстро привыкнешь. – Почему быстро. – Потому что в этом – свобода. Ты впервые за три года можешь не думать только о том, как армия координируется. Можешь думать о другом. – О чём. – Не знаю. Сам решишь.
Я думал.
– Сёма. – Я. – Ты говоришь про то, что после войны. – Не только. Прямо сейчас. – Прямо сейчас – ещё есть Берлин. – Берлин есть. Но до него – несколько месяцев. Это время. – Что делать с этим временем. – Ездить к семьям. Это твоя вторая работа. – Да. – Вот и езди.
Это было – типичное огурцовское. Простое, точное, без лишнего.
В следующие две недели я ездил.
Не по дивизиям – к семьям. Малинин, когда я ему сказал о плане, кивнул без возражений. «Операция идёт сама. Вы нужны мне здесь по вечерам для анализа. Днём – свободны».
Это был новый режим. Утром – сводки с Малининым. Потом – дорога. Вечером – анализ и отчёт. Ночью – в следующее место.
За две недели я доехал до пяти семей.
Одна – в Мазовецком воеводстве, польская семья, мать польского солдата, который воевал в нашем составе и погиб под Минском. Это была первая польская семья. Огурцов со мной, язык барьером – мать говорила по‑польски, я по‑русски, понимали примерно половину. Но – понимали главное.
– Пани. – Слушаю. – Ваш сын Юзеф Ковальский погиб второго июля, под Минском. Я был там. Я его видел.
Это было не совсем правда – я его видел в списке, не лично. Но – в списке, который мне дал Бережной, стоял Ковальский. Бережной сказал о нём: «шёл в разведке, не вернулся».
Мать слушала. Кивала. Плакала тихо. Потом спросила – через Дубова, который немного понимал польский:
– Он был один, когда погиб.
Я подумал.
– Не один. Его товарищи были рядом.
Это тоже было – предположение. Но верное. Разведка не ходит одна.
– Спасибо.
Простое польское «дзенкуе».
Я кивнул.
Выходя, Огурцов сказал тихо: – Серёж. – Я. – Это – другой язык, другая страна. Но – то же самое. – То же самое. – Боль одинаковая. – Одинаковая.
Мы сели в машину.
Шестнадцатого января польский город Варшава был освобождён.
Я узнал из сводки утром. Варшава – то, что от неё осталось. По данным разведки, которые шли в штаб, город разрушен примерно на девяносто процентов. Немцы после подавления восстания методично уничтожали квартал за кварталом.
Я прочитал. Положил сводку на стол.
Огурцов стоял рядом, читал поверх.
Он ничего не сказал. Я тоже.
Потом я открыл тетрадь. На той странице, где я написал в октябре «Варшава. Около двухсот тысяч. Их имён я не знаю. Помню». Ниже дописал:
«16 января 1945. Варшава освобождена. Того, что было – не вернуть.»
Закрыл.
Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. – Огурцов это сказал. – Я сказал. – Помнишь. – Помню. – Ты ещё веришь в это. – Верю.
Он посмотрел на меня – ровно, без сентиментальности.
– Тогда – поедем смотреть на Варшаву. – Когда. – Сейчас. Это – час от нас, наверное. – Ты хочешь туда ехать. – Хочу.
Я думал.
– Хорошо.
Мы приехали к Варшаве в полдень.
Дубов вёл медленно. Дороги в город были перекрыты частично – шли расчистка и сапёрная работа. Нас пропустили по моему удостоверению.
Город был – как Большая Лука, умноженная на тысячу. Улицы существовали как направления, а не как улицы – асфальт под завалами, дома стоят как скелеты стен без крыш, некоторые кварталы полностью в руинах. Пыль, запах горелого. Это был февраль, холодно, и пыль висела серой завесой.
По улицам ходили люди. Немного, но ходили – варшавяне, которые прятались в подвалах всё это время, теперь выходили. Брели куда‑то, смотрели на то, что было их городом.
Дубов остановил у большого перекрёстка.
Мы вышли.
Огурцов стоял, смотрел.
Долго молчал.
Потом сказал: – Серёж. – Я. – Это – больше, чем Большая Лука. – Намного больше. – Здесь – был город. – Был. – А теперь – нет. – Почти нет.
Мимо прошла старая женщина. Медленно, в пальто с оторванной пуговицей, несла в руках стопку книг – откуда‑то раскопала. Шла куда‑то. Куда – непонятно. Может, сама не знала.
Огурцов смотрел ей вслед.
– Серёж. – Я. – Она несёт книги. – Да. – Зачем. – Не знаю. Может – это всё, что осталось. – Может – это то, что стоило спасти.
Я смотрел на неё. Она свернула за угол, пропала.
– Сёма. – Я. – Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. – Сказал. – После того, что мы здесь видим, – ты всё ещё так думаешь. – Думаю. – Объясни. – Серёж. Снять – не значит исправить. Снять – значит, что это больше не будет. Берлин – это конец. После конца Варшав не будет. Это и есть снять. – Ты уверен, что не будет. – После Берлина – не будет. – Откуда знаешь. – Предчувствие.
Я смотрел на него.
– Хорошее. – Хорошее.
Обратно ехали молча.
Варшава оставалась сзади – в пыли, в серой зимней дымке.
Огурцов всю дорогу смотрел в окно. Не говорил ничего. Я тоже. Дубов вёл.
Через час я сказал: – Сёма. – Я. – Я хочу съездить к ещё одной семье. Скоро. – Чьей. – Не из тетради. Для Конева. – К сыну Конева. – Да. Зыкин сказал место – Городище, под Сталинградом. Это далеко, до конца операции не успею. Но – после. – Хорошо. – Конев ждёт этого. – Конев не ждёт. Он не просил. – Не просил. Но – он сказал мне место. Это – знак. – Знак.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж. – Я. – Ты стал другим. – В чём. – Ты раньше ездил к семьям из тетради. Теперь – ещё к тем, кого просят. Тихо, без слов просят. – Это расширилось. – Расширилось. Это хорошо. – Хорошо. – Серёж. – Я. – После войны – будешь это делать. Долго. Это твоя работа после. – Может быть. – Точно. Я знаю. – Откуда. – Потому что ты не умеешь останавливаться, когда нужно.
Я усмехнулся.
– Это упрёк. – Это наблюдение. – Хорошее наблюдение. – Спасибо.
К первому февраля 1‑й Белорусский вышел к Одеру.
Это была граница Германии.
Малинин сказал мне об этом утром, показал карту – стрелки дошли до линии реки, остановились. Плацдармы начали захватываться.
Я смотрел на карту.
Германия.
С одной стороны реки – мы. С другой – то, откуда всё началось. За этой рекой – Берлин.
До Берлина по карте было около восьмидесяти километров.
Малинин сказал: – Ларин. – Да. – До Берлина – три месяца, может меньше. Зависит от весны. – Я понимаю. – Ваша работа в этот период. – Стыки. То же, что всегда. – Правильно. Но – ещё одно. – Слушаю. – Когда войдём в Берлин – я хочу, чтобы вы были рядом. Не в дивизии. Рядом. – Хорошо. – Жуков тоже так считает. – Жуков сказал? – Жуков сказал: «Ларину быть при штабе до самого конца».
Я смотрел.
– Малинин. – Да. – Это – много. – Это правильно. – Спасибо. – Не за что.
Я вышел от Малинина.
В коридоре Огурцов.
– Ну. – До Берлина – три месяца. Мне велено быть при штабе до конца. – Это Жуков. – Жуков. – Хорошо. – Хорошо.
Мы пошли по коридору.
– Сёма. – Я. – Три месяца. – Три. – Мы дойдём. – Дойдём, – сказал Огурцов без сомнения. – Я ж говорил.
За окном – польский февраль. Серый, холодный. Одер где‑то на западе, за горизонтом.
