Берлин за Одером.
Конец за Берлином.
Тетрадь в кармане.
Идём.
Глава 13
В феврале я приехал к Тарасову.
Не по делу – просто заехал. Его полк стоял на плацдарме у Одера, в районе Кюстрина. Это было – сложное место. Плацдарм маленький, немцы давили с трёх сторон. Полк держал правый фланг уже три недели.
Тарасов встретил меня у штабного блиндажа. Полковник теперь – погоны новые, зимние, чистые. Лицо – похудевшее, под глазами круги. Три недели на плацдарме дают о себе знать.
– Серёж. – Тарасов.
Мы пожали руки. По‑старому, крепко.
– Как ты. – Держимся. – Плацдарм? – Держим. Плохо, но держим.
Мы зашли внутрь. Блиндаж был тёплый – хорошая печка, Тарасов умел обустраиваться. На столе карта, кружка чая, блокнот с записями.
Я сел.
– Тарасов. – Я. – Как люди. – Устали. Три недели без смены. Но – держатся. – Сержанты. – Сержанты хорошие. Я их сам отбирал – по тому, как ты учил. – Как я учил. – Смотрел, кто думает, не кто исполняет. Это твоё. – Это наше. – Хорошо, что наше.
Он налил мне чаю. Сел напротив.
– Серёж. – Я. – Ты давно не был в полку. – Давно. С Багратиона виделись у Бережного, потом – мельком в сентябре. – Я знаю. Дёмин пишет мне. – Дёмин тебе пишет? – Пишет. Раз в месяц. Я ему отвечаю.
Я смотрел на него.
– Тарасов. Ты с Дёминым переписываешься. – С декабря. Когда он в госпитале был. Я написал первый. Он ответил. Так и пошло. – Что пишет. – Что выздоровел, что в Москве, что Полина рядом. Что хочет на фронт – но врачи не пускают до весны. – До весны – это уже скоро. – Скоро. Может, война раньше кончится, чем его пустят. – Может.
Помолчали.
– Серёж. – Я. – Ты про Берлин – что думаешь. – Думаю – апрель. Может май. – Это скоро. – Очень. – Я доберусь. – Доберёшься.
Тарасов посмотрел на меня – ровно, без театральности.
– Серёж. Ты говоришь «доберёшься» уверенно. – Уверенно. – Откуда уверенность. – Из того, кем ты стал. Тарасов сорок первого не доберётся до Берлина. Тарасов сорок пятого – доберётся. – Это разные люди. – Это один человек с разным опытом. – Ты веришь в опыт. – В опыт и в везение. – Везение – это не метод. – Нет. Но оно есть.
Тарасов улыбнулся. Это была его редкая улыбка – быстрая, почти незаметная.
– Серёж. – Я. – Я рад, что ты заехал. – Не за что. – Это – много. Ты полковник, начальника штаба фронта. Тебе ехать к командиру полка на плацдарм – нестандартно. – Ты – не просто командир полка. – Знаю. – Тогда – не странно.
Я допил чай. Встал.
– Тарасов. – Я. – Держи плацдарм. – Держу. – И – береги себя.
Он посмотрел.
– Серёж. Ты никогда так не говорил. – Первый раз. – Почему сейчас. – Потому что скоро конец. Не хочу терять ближних в последние месяцы. – Я постараюсь. – Не «постараюсь». Береги. – Хорошо.
Я вышел.
Огурцов у машины.
– Как он. – Держится. Три недели на плацдарме – это видно на лице. – Но в норме. – В норме. – Хорошо.
Мы поехали.
По дороге Огурцов сказал: – Серёж. – Я. – Ты ему сказал «береги себя». – Сказал. – Раньше не говорил. – Знаю. – Почему сейчас. – Потому что я боюсь потерять его в последние два месяца. – Это нормально. – Нормально. Но страшно. – Страшно – нормально.
Огурцов помолчал.
– Серёж. – Я. – Я тоже боюсь. – Чего. – Того же. Последние месяцы – самые опасные. Все думают – скоро конец, расслабляются. А немец – ещё воюет. – Знаю. – Тогда оба знаем. – Оба знаем.
Через три недели пришла сводка.
Тарасов. Двадцать третьего марта. Плацдарм у Кюстрина. Полк форсировал участок Одера под огнём, занимал позиции на том берегу. Тарасов шёл с первым батальоном – как всегда, с передовыми. На плацдарме немцы контратаковали. Один танк прорвался к командному пункту батальона. Тарасов взял противотанковое ружьё – расчёт был убит. Подбил танк с третьего выстрела. Второй танк он не успел.
Убило сразу.
Я читал сводку. Медленно, один раз.
Положил на стол.
Огурцов стоял у окна – он уже знал, по своей линии. Молчал.
Я взял тетрадь. Открыл.
Написал: «Полковник Тарасов. Двадцать третье марта 1945. Плацдарм у Кюстрина».
Закрыл.
Положил.
Долго сидел.
Думал о том, как он спросил «почему сейчас». Я ответил – «потому что боюсь потерять в последние месяцы». Он сказал «хорошо». Через три недели.
Думал о Кулике. Кулик тоже взял ПТР одним. Кулик тоже подбил два танка. Третий накрыл его. Это было в июле сорок третьего. Тарасов видел это – он был рядом, он рассказывал мне.
Тарасов сделал то же самое. Сознательно или нет – не знаю. Но сделал то же.
Это было что‑то из их общей школы. Из того, что я вложил в них обоих – «думай с позиции противника». Они оба в решающий момент думали одинаково: один человек с ружьём – быстро, пока танк не развернулся.
Кулик и Тарасов. Один способ.
Я не знал, как к этому относиться.
Огурцов подошёл. Сел рядом.
– Серёж. – Я. – Ты думаешь о Кулике. – Думаю. – Они оба – так. С ружьём. – Да. – Это – из одной школы. – Я знаю. – Ты думаешь, что это из‑за тебя. – Думаю. – Серёж. – Я. – Помнишь, что Дёмин сказал в Орле в сорок третьем. После Кулика. – Помню. – Если погиб от снаряда – это война. Если погиб, потому что думал так, как ты учил – это твоя школа. Это не вина. Это – гордость. – Я помню. – Тогда – что сейчас. – Сейчас – гордость и боль одновременно. Они не разделяются. – Они не всегда разделяются.
Я смотрел на закрытую тетрадь.
– Сёма. – Я. – Это тридцать второй. – Тридцать второй ближний. – Из тех, кого знал в лицо. – Из тех. – Осталось шесть недель. Может меньше. – Может. – Я не хочу больше терять. – Я знаю. – Но – это не я решаю. – Нет. Не ты.
Помолчали.
– Сёма. – Я. – Дёмину написать надо. – Написать. – Он с Тарасовым переписывался. – Он уже знает, наверное. – Может, не знает. Я напишу. – Напиши.
Я достал бумагу. Написал Дёмину. Не длинно – Тарасов погиб двадцать третьего марта у Кюстрина. Подробностей не знаю, но – с ружьём, с первым батальоном. Как он умел.
Сложил письмо. Конверт. Адрес московского госпиталя, где Дёмин долечивался.
Отдал связному.
– Сёма. – Я. – Мы с Тарасовым с сорок первого. – С сорок первого. – Это четыре года. – Четыре. – Это была хорошая история. – Очень хорошая. – Он дошёл почти. – Почти.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж. – Я. – Он дошёл. В другом смысле. – В каком. – Он стал полковником. Командиром полка. Думал сам. Воевал по своему. Подбил два танка – третий не успел. Это – дошёл. Не до Берлина. До себя. – Хорошо сказано. – Это Дёмин говорил. Я только повторяю.
Я думал.
– Когда Дёмин это говорил. – В Орле, сорок третий. Про Кулика. Про то, что «погиб думая» – это гордость. – Ты помнишь точно. – Я помню всё важное точно.
Я кивнул.
Несколько дней после сводки я не выезжал из штаба.
Малинин не спрашивал – понимал. Я работал по аналитике, сидел за столом. Писал записки. Это была тихая работа, и она помогала.
Огурцов в эти дни был особенно тихим. Не печальным – тихим. Он, видимо, нёс Тарасова по‑своему, без слов.
На третий день он сказал вечером: – Серёж. – Я. – Я думаю, что нужно написать Бережному. – Зачем. – Тарасов был его человек тоже. Они воевали рядом. – Бережной знает – через штабную линию. – Знает официально. Не от нас. – Да. Напишем.
Я написал Бережному. Тоже коротко – Тарасов. Как было. Что я думаю о нём.
Бережной ответил через неделю. Одна фраза:
«Серёжа. Он дойдёт с нами. Просто – раньше.»
Я прочитал. Положил в конверт с письмами, которые хранил.
– Сёма. – Я. – Бережной написал: «Он дойдёт с нами. Просто раньше». – Бережной – точный. – Точный. – Это его стиль. – Да.
В первых числах апреля штаб переехал.
Ближе к Одеру, в западном направлении. Операция на Берлин готовилась уже вплотную. Жуков собирал силы – это чувствовалось по движению частей, по тому, как работал штаб. Всё сжималось к одной точке.
