— Жанна, — шептал он. — Жанна, я иду к тебе. Подожди немного. Я уже почти пришёл.—Потом он упал. Просто осел в снег, как подкошенный, и замер. Артём не знал, жив он или нет.
Слободин и Колеватов держались вместе. Они стояли спина к спине и оглядывались, будто отражали атаку невидимых врагов. Их лица были перекошены от ужаса, глаза бешено вращались, руки сжимали ножи — те самые, которыми они резали палатку.
— Отойдите! — кричал Колеватов. — Не подходите! Мы будем защищаться!
— Кто? — спросил Слободин. — Кого ты видишь?
— Их! — заорал Колеватов. — Много их! С волчьими мордами! Эти твари хотят нас сожрать!—Они начали размахивать ножами — хаотично, страшно, не глядя. И в какой-то момент Слободин зацепил лезвием плечо Колеватова. Тот взвыл, отшатнулся — и в этот момент пространство сжалось снова. Артём увидел это, увидел, как воздух между ребятами стал плотным, как желе, как начал пульсировать, сжиматься и разжиматься с огромной частотой. Увидел, как Колеватов и Слободин замерли на секунду, будто их сфотографировали, а потом их тела бросило в разные стороны, как тряпичных кукол. Когда они упали, их грудные клетки были вмяты внутрь. Сломанные рёбра пробили лёгкие. Кровь хлынула изо рта, окрашивая снег в алый, розовый, а потом — в чёрный.
Артём хотел закричать, но не смог. Голос застрял в горле. Золотарёв стоял на четвереньках, как животное, и смотрел на свои руки. Они светились — не голубым, как снег, а красным, пульсирующим, болезненным. Кожа на них трескалась, слезала лоскутами, обнажая мясо, и мясо тоже светилось.
— Какого хрена? Что со мной происходит?..—Он попытался встать, но тело не слушалось, шатаясь упал лицом в снег и больше не шевелился.
Дятлов пытался всех собрать. Он бегал от одного к другому, кричал, командовал, пытался поднять упавших, но его никто не слышал. Он сам был бледен, как полотно, и по его лицу текла кровь из носа, ушей, даже из глаз — тонкие красные струйки, которые замерзали на морозе, превращая его лицо в страшную маску.
— Стоять! — орал он. — Не бежать! Держаться вместе!
Но никто не слушал. Потому что каждый видел своё. Каждый убегал от своего монстра. А потом из горы вышла… Люда.
Артём не заметил, когда именно это произошло. Она просто появилась — из колеблющегося марева, из голубоватого свечения, будто гора родила её заново. Она была босая, в одной ночной рубашке, и на её лице застыло выражение абсолютного, вселенского ужаса. Она смотрела на то, что происходило вокруг, и не могла пошевелиться. Её губы шевелились, но звука не было. А потом пространство сжалось вокруг неё так же, как вокруг Колеватова и Слободина — но не снаружи, а изнутри. Артём услышал хруст — влажный, страшный, нечеловеческий. Увидел, как рот Люды открывается в беззвучном крике, она упала на колени, схватилась за горло и замерла. Глаза её были открыты, но они уже ничего не видели. Всё это происходило на глазах у Артёма. Он стоял на границе аномалии — там, где колеблющееся марево встречалось с обычным, нормальным миром. И видел всё. Каждую смерть, каждый крик, каждую каплю крови на белом снегу. Он пытался крикнуть — не смог. Пытался шагнуть вперёд, к ним — не смог. Ноги приросли к земле, будто кто-то держал их невидимыми руками. Он мог только смотреть. Смотреть и запоминать.
А потом гора заговорила.
Не голосом — вибрацией. Такой низкой, такой мощной, что Артём почувствовал, как его внутренности начинают вибрировать в такт. Желудок, печень, почки — всё задвигалось внутри, зажило своей собственной жизнью, и это было больно. Невыносимо больно. Он упал на колени. Схватился за голову, потому что в мозг будто вонзили раскалённую спицу. Мир перед глазами распался на миллион осколков — цветных, острых, режущих. Он видел прошлое, настоящее и будущее одновременно, и это разрывало его сознание на части. Он видел, как строится гора. Как внутри неё монтируют огромную сферу — “Сердце”. Как учёные в белых халатах запускают реактор, и время вокруг начинает течь вспять. Как кто-то — он сам? — падает в расщелину, проваливается сквозь время, сквозь пространство, сквозь реальность…
А потом он почувствовал, как что-то невидимое и огромное, как гигантская ладонь, схватило его за грудь и швырнуло прочь. Он полетел — сквозь снег, сквозь свет, сквозь время. Со скоростью камня, выпущенного из рогатки. Мимо звёзд, мимо гор, мимо прожитых и непрожитых лет.
И через мгновение — упал, в рыхлый снег. Знакомый, обычный, холодный снег. Боль в ноге вернулась — тупая, ноющая, живая. Он открыл глаза и увидел над собой небо. Серое, низкое, зимнее. Обычное небо. Без голубого свечения, без колеблющихся картинок.
— Сюда! — крикнул кто-то. — Здесь кто-то есть!
Лица. Незнакомые, в шапках-ушанках, в тёплых куртках с надписью “МЧС” на груди. Спасатели. Они наклонились над ним, что-то говорили, но Артём не слышал — в ушах стоял гул, остаточный, далёкий, как эхо. А потом сквозь толпу протиснулась она. Женщина. С распухшими от слёз глазами, с растрёпанными волосами, в зимней лыжной куртке. Лена, его жена.
— Артём! — закричала она. — Артём, родной мой! Слава богу, живой!
Она упала на колени рядом с ним, обхватила его лицо руками, целовала в лоб, в щёки, в губы — солёные, холодные, живые. И плакала. Плакала так, как плачут, когда теряют надежду — и обретают её снова, рядом с ней появилось заплаканное детское личико его дочки Сони, какая схватила его за шею и просто начала тихо рыдать у него на груди.
Артём смотрел на них и не верил своим глазам.
— Лена, Соня? — прошептал он. — Я… я вернулся?
— Вернулся, дурачок, — всхлипнула она. — Три дня тебя искали. Три дня! Мы думали, ты замёрз, думали, волки, думали, провалился куда-нибудь… А ты… откуда ты только что выпал? Тебя же здесь минуту назад не было!
Артём закрыл глаза. Он знал, что не сможет ей рассказать всей правды, во всяком случае не сейчас…а может быть, никогда. Он видел такое, что нельзя уложить в слова. Смерть группы Дятлова, он увидел что именно стало с ними, но дать логическое объяснение вряд ли смог бы, потому что не знал, как это описать.
— Лена, — еле шевеля запёкшимися губами сказал он, не открывая глаз. — Отвези меня домой. Пожалуйста. Просто отвези меня домой.
Она кивнула. И заплакала снова — уже от облегчения.
Спасатели подняли его на носилки, укутали в одеяло, понесли к машине. А в его голове в это время пульсировала мысль: Он выжил. Он вернулся. Но те девять человек— они остались там. В прошлом. В снегу. На горе, которая забирает жизни. И никто, никогда не узнает правду, а он не мог её никому озвучить, потому что и сам не понимал до конца в чём она заключается?!
Глава 10. Десятый турист. Парадокс Дятлова
Глава 10. Десятый турист. Парадокс Дятлова
Артём пробыл в больнице полторы недели. Врачи обнаружили лёгкое обморожение пальцев рук и кончиков ушей — ничего серьёзного, кожа восстановится. Сильный ушиб ноги, который уже начал проходить. Множество мелких порезов и ссадин, так что физически он был почти здоров. Ментально — нет. Он не спал по ночам. Вернее, спал, но видел одни и те же сны: светящийся снег, колеблющееся марево, лица ребят, искажённые ужасом. И гул. Тот самый низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинало сосать под ложечкой. Он просыпался в холодном поту, долго сидел на кровати, прислушиваясь к тишине квартиры, и не мог понять — где реальность, а где сон.
Дома было тепло, пахло пирогами и Лениными духами. Кот Мурзик, которого Артём не видел целую вечность, потёрся о ноги, замурлыкал, требуя внимания. Всё было как раньше — и одновременно иначе. Он сидел за кухонным столом, пил чай с брусничным вареньем и смотрел на Лену. Она мыла посуду, напевала что-то себе под нос, и в этом простом, обыденном жесте было столько жизни, столько уюта, столько счастья, что у него перехватило горло.
— Лен, — сказал он. — Я должен тебе кое-что рассказать.
Она обернулась, вытирая руки полотенцем.
