* * *
Я ведь не сказал, что здесь нет магии, верно?
* * *
Да, хоть это и Москва и век семнадцатый, но мир этот не наш и прошлое не наше. Здесь издавна существует магия, пусть и называемая волшебством, здесь каждый боярский род стоит на древнем Источнике, в котором заключена вся магическая мощь семьи, здесь вместо Алексея Михайловича с погонялом «Тишайший» правит царь Василий Федорович. И прозвище у него, конечно, есть, но озвучивать его не рекомендуется.
А Грозного и Смутного времени тут никогда не было…
— Здравствуй, господин подьячий, — подошел к моей лавке крестьянин в темно-красном, «вишневом» зипуне, — Память составить хочу.
Он кивнул на стоявшего рядом детину, тоже в зипуне, только серо-зеленом, «осиновом». Да, здесь темные одежды не в чести, я сам в долгополом кафтане «песочного» цвета щеголяю. Самый неброский из ярких выбрал.
— Наемная — копейку, заемная — две.
— Наемную, — крестьянин положил на дощатый стол тяжелую медную монетку, а сверх нее — поджаристый, еще горячий, калач.
Наемную, так наемную. Я сел за стол, достал перо и, опуская его в чернильницу, повел по листу плотной, как картон, бумаги аккуратную вязь о том, что Антип, сын Иванов, из деревни Малые Броды, нанимается в работники к Харитону, сыну Антонову, также известному как «Сом Антонов», из той же самой деревни…
Закончив составление документа, я взял со стола тяжелую печать и хлопнул ею в углу документа. И, хотя печать и не обмакивалась в чернила, на бумаге засиял, переливаясь не хуже голограммы, отпечаток, свидетельствующий, что договор заверен и теперь надежен, как Форт-Нокс — пусть его еще и не построили — так что ни Антипу, ни Харитону-Сому нарушать его не рекомендуется. Даже разорвать — имеется в виду, в буквальном смысле, на клочки — не получится, соберутся клочки обратно, срастутся, а на том, кто испортить документ решил, ляжет несмываемое клеймо. Не фигуральное, а самое настоящее, на лбу.
* * *
Я ведь не сказал, что у меня нет магии, верно?
* * *
Крестьянин уже уходил, коротко кланяясь и прижимая руку к сердцу, когда я увидел…
Шапка с собольей оторочкой, малиновый кафтан, сапоги сафьяновые, зелено-травяные, на высоком каблуке. Лицо чистое, бритое, на щеке — родинка, глаза светло-голубые, брови светлые, рост — два аршина семь вершков, особых примет не имеет, за исключением косого шрама на животе…
Ну, здравствуй, Соловушка.
Доставая из-за пояса печать, я медленно двинулся в его сторону, заходя со спины…
Но Соловей не был бы атаманом разбойничьей шайки, что таилась в бутовских лесах — не знаю, место, может, такое… — обнаглев в своих налетах до такой степени, что моему нынешнему начальству поступил прямой и недвусмысленный приказ «Устранить». Хочешь, не хочешь, а пойди и обеспечь. Поступил сигнал, что сегодня Соловей будет на рынке, по каким-то своим бандитским делам, вот и…
К чему это я? Ах, да — Соловей не был бы атаманом, если бы не обладал прямо-таки звериным чутьем. Возможно, не врут, возможно, он и вправду связался с силами за Гранью. Так или иначе — буквально за несколько моих шагов до него Соловей обернулся. Его взгляд уткнулся точно в меня, сканируя и явно сразу же понимая, кто я такой и откуда взялся.
А потом он побежал.
— Разбойный приказ! — заорал я и рванул вперед.
* * *
Я ведь не сказал, что я — именно площадной подьячий, верно?
* * *
Мать-мать-мать! Полдня насмарку! А ведь такое прикрытие было хорошее — кто там присматривается к площадным, кроме их самих, сидят, перьями скрипят…
Сапоги Соловья стучали впереди, народ расступался, не собираясь связывать ни с подьячим Разбойного приказа, ни с его клиентом — а вот будь он вором, давно бы уже организовалась стихийная погоня с участием всего рынка — дыхание моего не хватало на то, чтобы произнести нужное Слово, а у Соловья, видимо, на свое Слово тоже дыхалки не хватало.
Но ведь сейчас он вспомнит что-нибудь и уйдет, уйдет, зараза…
— Ааааа!!!! — заорал я и рванул вперед, на пределе сил и за их пределами. Если этого отчаянного рывка не хватит — Соловей уйдет, я просто свалюсь, наложенное на меня Быстрое Слово выжрет все силы еще до того, как подействует.
Ну же, ну же, ну же, ну…!
Есть!
Тигром прыгнув вперед, я из последних сил, на последних вершках, приземляясь, ухватил Соловья за сапог, атаман покатился по доскам мостовой — и моя печать, взмыв вверх палаческим топором, опустилась на его шею.
Сверкнул оттиск.
Всё!
Я разжал пальцы и, блаженно улыбаясь, перекатился на спину. Рядом замер скованный печатью Соловей.
Да, смартфонов здесь нет. Но знаете — мне и без них не скучно.
Глава 2
Я проснулся рано утром. Нет, не потому, что мне так уж хотелось вскочить пораньше, облиться холодной водой и весело побежать на службу. Нет, вовсе не поэтому.
В Москве сильно не разоспишься.
Думаете, петухи запели? Не-ет, к этим горластым будильникам я быстро привык, благо, у тети Анфии их не водится. Ну? Догадались? Даю подсказку.
Москва.
Златоглавая.
Церкви.
Бинго!
Под утренний трезвон десятков колоколов я откинул одеяло и лениво потянулся. Вообще-то мое утро обычно начинается иначе — думаете, про обливания водой я для красного словца сказал? — но сегодня добрый начальник, дьяк Алексей свет Ерофеев, разрешил мне чуть задержаться. Понимает, дай Бог ему здоровья, что у меня-то как раз здоровья сегодня — не ахти.
Во-первых, поймали мы вчера таки Соловья-разбойника. Не того, что в былинах на семи дубах сидел, а потом в глаз от Ильи Муромца получил, уж не богатыри мы, в Разбойном приказе, не богатыри… Нашего местного Соловья, что шайку разбойничью собрал, да проезжих людей обижал. Мы его всем столом выслеживали, а поймал — я.
Не потому, честно признаюсь, что так уж я крут, всего лишь младший подьячий, да еще и неверстанный, то есть, по-нашему — стажер. Год уже отслужил, еще пару лет — и введут в штат, поверстают, тогда и жалование положат. А за Соловья — может, и пораньше… Повезло, надо сказать, нас, стажеров, несколько штук на торговой площади торчало, площадными подьячими прикидываясь. Риск, конечно, необученную молодежь на матерого разбойника пускать, но… Немного у нас в Приказе людей, всех их местный криминал в лицо знает, так что пришлось тем, кто еще не примелькался, участвовать.
Повезло.
С другой стороны — мог уйти Соловей, мог. Я честно свои жилы рвал, так что награду, если она будет, получу заслуженно. Другим бы стажерам это объяснить еще, небось, зубами скрипят, аж стружка сыплется. Как же — не они!
Ничего. Понадобится — объясню. Меня Данила, из наших, приказных, стрельцов, научил, как непонятливым объяснять. Так, чтобы и доходчиво было, и ненужных следов на лице не оставалось.
Кстати, Соловья от нас забрали. Угадал я, связался он с силами, что за Гранью сидят. Так что почти тут же прискакали судные дьяки из Чародейного приказа, да и увели наш трофей к себе, в подвалы, чтоб выпытать там, кто его бесов призывать научил, да кому он это замечательное знание рассказать успел. И если вы думаете, что «выпытать» такое же иносказание, как и «прискакали», то не угадали вы вовсе. И прискакали они буквально, на конях, и пытать будут вполне себе по-настоящему… брр.
Никак не привыкну.
У нас, в Разбойном, тоже, знаете ли, не сигаретами угощают. Тем более, не изобрели их еще, сигареты эти.
Ну, а вторая причина, по которой мне сегодня тоскливо — снова Соловей виноват. Зверюга он матерый, есть, чем гордиться, так что решили мы, со своим столом, вечерком после службы в корчму заглянуть, по чарке медовухи выпить. «По чарке» — вот это, как раз, иносказание, медовуха — вещь некрепкая, как хорошее пиво, а чарка — посудинка маленькая, чуть больше кофейной чашки. Так что, сколько там чарок мы выхлебали — никто не считал. А так как закусывать медовуху здесь не принято — то и в голове, когда мы, наконец, вывалились наружу, шумело знатно. И дорогу домой я помню весьма смутно. Помню, улицы уже успели перекрыть цепями и у каждой из них передо мной опускались лезвия бердышей «Не положено!». Я гордо вертел на пальце свою печать и веско заявлял «Разбойный приказ!». Стражники, ухмыляясь, пропускали. Мы для них — вроде как свои, как опера уголовки для дэпээсников.
