Он перевернул лист.
— Теперь лёгкие пушки, пятьдесят-шестьдесят миллиметров. Здесь сложнее, давление пороховых газов выше. Поэтому казённую часть усиливаем муфтой. Берём отрезок трубы большего диаметра, насаживаем сзади, завариваем. Получается утолщение в казне, где давление максимальное. Заряды, конечно, придётся подбирать аккуратно, с запасом не перебарщивать. Но в целом — рабочая схема. Ждём порох, чтобы проверить.
Генерал кивнул, но промолчал, ожидая продолжения.
Дронов сложил лист и убрал обратно в планшет.
— Итого: ручные пищали готовы к серии, испытаны. Лёгкие пушки — ждут испытаний с местным порохом. Тяжелые орудия пока в процессе, но первый образец не заставит себя ждать. Думаю месяц, может немногим больше, можно будет его пощупать.
Генерал отхлебнул остывший чай, помолчал, потом похвалил Дронова, и снова повернулся к Петрову.
— Что с капсюлями? Сколько есть в запасе?
Петров покосился на планшет, но, как и прежде, ответил по памяти:
— Самих колпачков сделали много, товарищ генерал, штампуем вволю, благо материал есть. А вот начинённых пока немногим больше двух тысяч. Начиняем массой со спичек, но в планах перейти на чистую бертолетку, как только химики наладят производство. Со спичек, сами понимаете, процесс долгий, кропотливый, каждая головка — это крохи. А бертолетка даст и мощность, и скорость изготовления.
— Значит пока хватает? — коротко уточнил генерал.
— С учётом того, что огнестрел применяем только в крайних случаях, — вполне.
Сергей слушал и мысленно прикидывал. Он был хорошо знаком с ружейной темой, поэтому видел и пищали, и мушкеты, и разные варианты пушек, которые мастерили Дронов с помощниками. Что-то он одобрял, что-то ему не нравилось, что-то вызывало сомнение. Но главным было то, что дело двигалось. Каждый день — новый чертёж, новый образец, новая идея.
Ещё он знал, что кроме мушкетов с примитивным дульным заряжанием пытались сделать нормальные, казнозарядные гладкоствольные ружья. Даже держал в руках прототип — правда, пока деревянный, без затвора, просто макет. Но, покрутив его, осмотрев, понял: на самом деле нет ничего невозможного. Если есть ствол, есть капсюль, есть порох — остальное вопрос времени и труда. И от этой мысли, на душе у него делалось приятно, и почти спокойно. Почти.
* * *
Так прошло ещё две недели. Две недели постоянных перекличек, пропускной системы и проклятущей сырости, которая забиралась под одежду, покрывая кожу мурашками. Небо висело низкое, серое, море штормило почти каждый день, и ветер с него дул такой, что на крыше находиться можно было только в будке, у печурки.
Нет, Сергей не жаловался. Всё, что происходило с ним, он принимал как должное. Можно сказать, даже с удовольствием. Потому что здесь, в этом диком, опасном, продуваемом всеми ветрами месте, он был нужен. По-настоящему нужен. И эта мысль грела его лучше любой печки.
Ведь кем он был там, в том, современном мире? Один из ста сорока миллионов пронумерованных налогоплательщиков. Инвалид, списанный со счетов, забытый и государством, и обществом, и, по большому счёту, самим собой. От него ничего не зависело. Он ни на что не влиял. Есть он, нет его — что изменится? Ну, станет одной пустой квартирой больше в панельной девятиэтажке. Ну, перестанут приходить квитанции за коммуналку. Ну, может, Колян, с которым они иногда выпивали на лавочке, помянет незлым тихим словом — и всё. Никто больше не заметит. Потому что он был винтиком. Маленьким, сломанным винтиком в огромной, равнодушной машине, которая перемалывала миллионы таких, как он, не замечая потерь.
А здесь…
Здесь он — капитан Николаев. Суровый, немногословный, с опытом разведчика и репутацией человека, который не бросает слов на ветер. С ним советуется генерал. Его уважают офицеры. Его побаиваются гражданские. Его слово на совете имеет вес, и этот вес не измеряется званиями или должностями — он измеряется делами. Каждое его решение, каждое сказанное им слово влияет на судьбы людей. Не абстрактных «налогоплательщиков», не цифр в статистическом отчёте, а живых, настоящих людей, которых он знает по именам.
Вон Колян — бывший алкоголик, а теперь правая рука и верный друг. Рыбаки Божена, которые когда-то жались от страха при виде его витязей, а теперь кланяются ему в пояс и называют «воеводой». Отроки, которых он сам предложил учить, — они уже маршируют на плацу и через пару лет станут реальной силой. Анна, которая носит под сердцем его ребёнка и каждый вечер ждёт его в их временной квартире. И даже жители Новороссийска — города, которого ещё нет на картах, но который уже существует в реальности, — все они, от мала до велика, знают: есть капитан Николаев. Он защитит. Он решит. Он не подведёт.
И от этого на душе у него делалось спокойно. Почти умиротворённо. Потому что он наконец-то был на своём месте. И это место было здесь. В десятом веке. В панельной крепости. С мечом в ножнах и пистолетом в кобуре. И другой жизни он себе уже не желал.
— Заряжай! — скомандовал Дронов, светясь довольной улыбкой.
С самого утра они проводили стрельбы на палубе драккара. Чтобы не будоражить мирян в своём городишке, было решено уплыть подальше в море и там проверить работоспособность нового оружия с тем первым порохом, который они получили накануне. Настоящим, местным, из собственной селитры. Первая экспериментальная яма дала выход — скромный, всего несколько килограммов, но достаточный для испытаний. Порох изготавливали и раньше — из того, что собрали по квартирам. Но то были крохи, добытые реквизициями. Здесь же, в этот раз, испытывали полностью местный, «экологичный» — как пошутил кто-то, — порошок. Серый, чуть влажный на ощупь, пахнущий навозом и углём, но горящий.
На палубе, разложенные на специальных деревянных подставках, ждали своего часа три образца. Первый — пара мушкетов стимпанковского вида. Грубые деревянные ложи, тяжёлые стальные стволы, и главное — пьезоподжиг. Никаких фитилей, никаких кремней. Простая, но хитрая система: нажатие на спусковой крючок давило по пьезоэлементу, выдранному из старых газовых зажигалок, и тот, с характерным щелчком, выдавал искру прямо в затравочную камеру. Искра поджигала порох, порох толкал пулю. Просто, надёжно, безотказно.
Рядом с мушкетами лежала пищаль из дюймовой трубы. Ствол — длинный, почти в человеческий рост, с прикладом размером с хорошее весло. Казённая часть усилена муфтой из более широкой трубы, насаженной и заваренной. Запальное отверстие просверлено аккуратно, под углом. Вся конструкция весила килограммов пятнадцать, и для стрельбы её требовалось укладывать на сошки.
Но главное орудие, на которое возлагались основные надежды, стояло на корме. Пушка. Шестидесятимиллиметровая, из срезанной с отопления трубы. Длиной около двух метров, с казённой частью, усиленной сразу двумя муфтами — одна насажена и заварена, вторая, поверх первой, закреплена стальными хомутами. Сзади — грубая, но надёжная заглушка, вкрученная на резьбе и застопоренная шплинтом. Вся конструкция была уложена в деревянный лафет, сколоченный из дубовых досок, снятых с разбитого драккара. Картечь — мелкая галька, завёрнутая в холщовый пыж, — уже была забита в ствол. Пороховой заряд — отмерен с аптекарской точностью.
Начали с неё.
— Огонь! — скомандовал Дронов и сам шагнул к запалу.
Грохнуло так, что у Сергея заложило уши. Драккар качнулся, лафет отдачей сдвинуло на полметра. Густое облако белого дыма окутало палубу, запахло серой и горелым деревом.
А в сотне метров от корабля, на серой воде, вскипела полоса всплесков. Картечь ударила веером, разметавшись по поверхности, как брошенная горсть камней. Камни вспороли воду, подняв десятки фонтанчиков. Будь там лодка — её бы разнесло в клочья. Будь там строй пехоты — лёг бы весь.
Когда дым рассеялся, Дронов, щурясь и кашляя, подошёл к пушке, осмотрел казённую часть, потрогал муфты, убеждаясь что их не сорвало. Убедившись, обернулся к Сергею, и его загорелое лицо сияло, как у ребёнка, которому подарили долгожданную игрушку.
