Омелин выхватил шашку и первым атаковал врага. Противник попался ему непростой, явно бывалый фехтмейстер. Он ловко управлялся с тяжёлым палашом, лихо отбивая все выпады Омелина, да ещё норовя как следует рубануть его в ответ. Несколько раз схватывались комиссар с офицером, звеня сталью, однако одолеть один другого не мог, а вмешиваться в их поединок никто не решался, очень уж ловко управлялись с оружием, можно же и под случайный выпад попасть. Кому оно надо? Вот и бились насмерть батальонный комиссар и генерал-аншеф, одетый в белый мундир. Ведь именно Алексей Орлов, лихой Алехан, герой Чесмы, сам участвовавший в абордажах, схватился с Андреем Омелиным. Оба не знали противника в лицо. Батальонный комиссар, конечно, видел портреты братьев Орловых, но были они парадными и слишком мало общих черт имели с оригиналами. Генерал-аншеф же главного комиссара пугачёвцев не видал, ни в каком виде. Так рубились они, обмениваясь могучими ударами, покуда граф Орлов не уловил нужный момент и не врезал комиссару Омелину кулаком в лицо. Закалённый во многих боях и драках граф, не раз проверявший своё искусство в кабаках и баталиях, столь сильно врезал комиссару, что рот того мгновенно наполнился кровью, в глазах потемнело, а в ушах зазвенело. Ему даже показалось, что он услышал, как трещат его зубы и кости лица. Лишь поистине титаническим усилием удалось ему устоять на ногах, каким-то чудом он даже ловкий выпад противника отбил. Орлов позволил себе расслабиться, не стал бить во всю силу, думая, что противник и без того практически выведен из строя. Более он таких ошибок не совершал, но и с Омелиным драться ему больше не пришлось. Пошатнувшегося комиссара подхватили на руки товарищи, оттащили прочь, стеной встали между ним и Орловым. Да и граф не особенно кидался вслед за ним, плевать ему было на какого-то там комиссара. Ему вполне хватало кровавой потехи.
Омелин же, немного придя в себя от удара, что отправил его, выражаясь боксёрским термином, в knock-down, вновь ринулся в гущу боя. Он намерено искал встречи с побившим его офицером, но так и не увидел его снова. Да и не до того стало. Не было уже времени для таких вот схваток один на один, словно былинные богатыри, пришло время сражения регулярного, по уставам и регламентам. Омелин надрывал глотку, выравнивая шеренги, матюгами загонял солдат в них, заставляя их выступать ровным строем против разрозненного противника. И они штыками погнали врага прочь из ретраншемента. Вот только прежде Омелину и прочим командирам удалось навести порядок, прогремел взрыв – это взлетел на воздух вагенбург левого фланга, с длинными ружьями Пакла, запасами, телегами, фурами и ящиками.
– Чего встали?! – тут же заорал Омелин. – Вперёд! На врага! В шеренги! В шеренги – и вперёд! Арсланова сюда!
Его команды подхватили другие комиссары и комсостав. Солдаты вставали плечом к плечу, теснее сжимали шеренги, шли вперёд. На врага, на врага, на врага! И добровольцы с суворовцами покатились назад, к валу, отчаянно отбиваясь, но ничего противопоставить организованному противнику не могли. Это были спешенные кавалеристы, они хорошо умели драться верхом и ловко управлялись с саблями и палашами, однако когда против них встали ровные шеренги солдат, ощетинившиеся штыками, словно злобный ёж, они невольно попятились. Однако за каждый шаг пугачёвцам приходилось платить кровью. Шеренги буквально по телам в белых или зелёных мундирах и гимнастёрках, не особенно разбираясь, шевелятся они или нет. Пленные никому не нужны, а заботиться о своих раненых времени не было.
– Зачем звал? – подбежал к комиссару бывший башкирский старшина, а теперь комкор и начальник всей нерегулярной кавалерии, Кинзя Арсланов, ближайший друг и сподвижник Салавата Юлаева.
– Седлайте коней, – приказал ему Омелин, открываясь от командования баталией. – Как только они, – он махнул шашкой в сторону пятящихся к валу кавалеристов, – перевалят на ту сторону, наскакивайте на них. И убейте всех! Ни один не должен добраться до лагеря!
– Понял тебя, комиссар! – сейчас, когда он нервничал, в речи башкира особенно сильно чувствовался акцент. – Всех переколем, как баранов!
Пятиться спиной вперёд было сложно и несколько обидно. Нас теснили к валу стеной штыков, мы рубились отчаянно, но отступали. И всё же за каждый шаг врагу приходилось платить. Я наотмашь, как в кавалерийской схватке, бил палашом по штыкам и стволам мушкетов. Но мне было очень далеко до Алексея Орлова. Словно былинный богатырь обрушивался он на нестройные шеренги пугачёвцев, бестрепетно хватал левой рукой стволы мушкетов и штыки, часто из-под пальцев его текла кровь. Выдергивал, бывало, даже солдат из строя, швыряя их под ноги товарищам, а в образовавшуюся брешь тут же обрушивался со своей шпагой. Словно проделав дыру в бронированном панцире Змея Горыныча, он рубил его мягкое брюхо, так что только кровавые ошмётки во все стороны летят. Но Орлов получил уже не одну рану, белый мундир его окрасился кровью, он уже не проделывает своих эскапад, лишь, как все мы, рубится с врагом, отступая вверх по валу. Когда мы оказались на валу, стало легче. Это как будто мы оказались в седле, выше врага, и рубим его по головам, никак не защищённым. Они же кололи нас штыками снизу.
Но вот и вершина вала, многие из нас в прямом смысле скатились с его противоположного склона. Как говориться, на чём – на всём.
– Укрыться за сугробами! – закричал тут же Орлов, одним из первых вскочивший на ноги. – Скорее! Скорее! Они сейчас палить по нам станут!
И мы бросились к наметённым ветром сугробам. Вот ведь как странно, в ретраншементе и ветер был, и вьюга крутила, но только здесь, за его пределами, они накинулись на нас, как будто с новыми силами. Злой ветер так и швырял нам в лица колючие снежники, вонзающиеся в кожу тысячами иголок. Я едва успел укрыться за здоровенным сугробом, когда захлопали выстрелы и в нас полетели пули. Однако попасть в кого-нибудь при такой вьюге, снежинки запорашивают глаза, и таком ветре, который сносит пули, можно было разве что случайно.
Дождавшись, когда выстрелы стихнут, я со всех ног бросился к лагерю. Не заплутать бы в этакой-то пурге.
Я пробежал несколько десятков саженей, прежде чем услышал свист. Страшный и отлично знакомый свист, с таким скакали в бой всадники диких народов, пугачёвские иррегуляры, башкиры, калмыки, татары, казахи. Их не пустили в бой, когда мы обстреливали вагенбург, предпочтя пожертвовать несколькими эскадронами рабочей кавалерии, а теперь, мы бежим разрозненными группами, и по нашему следу пустили иррегуляров, словно гончих псов за беглыми крепостными. Хорошо хоть ветер и пурга не дадут им пускать нам в спину стрелы, ну да им хватит и сабель. Похоже, все мы обречены.
Один такой промчался мимо меня, не заметив в пурге, а вот товарищ его, огибавший большой сугроб, выскочил точно мне наперерез. И был он поистине страшен, это дикое дитя степи. Узкие глаза, смуглое лицо, губы сложены для оглушительного свиста. В меховой шапке, странно смотрящейся с серой шинелью. Он засвистал, как соловей-разбойник, вскинул кривую саблю, готовясь рассечь меня едва ли не надвое. Но я успел рухнуть навзничь и схватился за рукоять пистолета, который так и остался заряженным лежать в моей ольстре. Не до стрельбы было во вражеском ретраншементе. Кривой клинок сабли сверкнул надо мной, распоров епанчу и мундир, обжог кожу холодом стали. Раздосадованный иррегуляр взмахнул ей снова, ещё сильнее свесившись в седле, чтобы достать меня лежачего. Конь его так и плясал, грозя затоптать меня копытами. Всадник уже занёс над головой саблю для второго удара, когда я выдернул из ольстры пистолет и выстрелил в иррегуляра. Пуля попала крайне удачно – во лбу всадника появилось круглое отверстие, а затылок лопнул, будто по нему изнутри черепа молотом врезали. Иррегуляр откинулся в седле, выронил саблю и свалился с коня. Тот тут же вскинулся на дыбы и умчался прочь. Я даже на ноги подняться не успел, а он уже скрылся в снежной круговерти. Очень жаль, верхом бы у меня было больше шансов добраться до лагеря.
