Поднявшись на ноги, я побежал дальше. Несколько раз где-то вдали слышались крики, едва пробивавшиеся через завывания пурги. Это те, кому не повезло так, как мне. Одну схватку я видел, всадник налетел на бегущего, не понять солдата или офицера, добровольца или суворовца. Взмах, другой, бегущий человек падает ничком, а всадник топчет его копытами коня. А потом разворачивает его ко мне, бьёт пятками, направляя заупрямившегося скакуна, не желающего скакать сквозь пургу. Пистолет мой разряжен, придётся драться пешим против конного, что было мне весьма непривычно. Иррегуляр опустил руку, собирая силы для удара, отразить такой палашом практически невозможно. И всё же я поднял оружия для защиты, не особенно надеясь пережить этот удар врага. Но тут из пурги вылетел ещё один всадник – не в серой шинели и меховой шапке, а в гусарском мундире. Он конём сбил пугачёвца, чей скакун пошёл боком. Они обменялись несколькими ударами, гусар наступал, тесня противника, не ожидавшего такого напора. И тут где-то вдали, хотя на самом деле было это не так и далеко, запели трубы. Гусар, спасший меня, был всадником передового отряда. За ним мчались несколько эскадронов лёгкой кавалерии. Гусары, пикинеры, даже несколько драгунских. Они схватились с пугачёвцами, спасая нас. Без свиста и гика, только под пение труб из нашего лагеря.
Я побежал туда со всех ног, спотыкаясь, утопая в сугробах, несколько раз падал, но вставал и продолжал свой бег. А надо мной схватывались гусары с калмыками, пикинеры с башкирами, драгуны с казахами. Последние не изменили своей одежде, оставшись в длиннополых тёплых халатах и меховых шапках. Ведь казахи Младшего и Среднего жузов были союзниками самозванца, а не обычными солдатами его Красной армии.
Я едва не повалился на рогатки нашего лагеря, искать вход в него не было сил. Мне помогли, перетащили через рогатки, едва не на руках отнесли в костру, сунули в левую ладонь, правой я всё ещё мёртвой хваткой сжимал палаш, чарку с обжигающей водкой. Я проглотил её одним глотком, даже не поморщившись, и мне тут же дали вторую. Она пошла также легко. Голову заволокло туманом, пальцы сами разжались, на снег упали чарка и палаш, а следом и сам я рухнул бы, если б не подхватили меня товарищи. Дальнейшего уже не помню.
От слов комиссара лицо Кутасова в прямом смысле заледенело, став похожим на вырезанный из мрамора лик, как в Петергофе или Пушкине.
– Это невозможно, – ответил он безапелляционным тоном. – Как ты мог додуматься до такого, Андрей?
– Очень просто, Владислав, очень просто, – сказал комиссар. – Все мы тут, в ретраншементе обречены, спорить с этим глупо. Но ты, командующий Красной армии, должен жить. Именно поэтому тебя сегодня ночью вывезут в Москву. И спорить с этим не смей, Владислав, если надо я прикажу привязать тебя к носилкам…
– Ты не посмеешь! – прорычал Кутасов.
– Посмею, Владислав, – покачал головой Омелин. – Очень даже посмею. Я, в конце концов, армейский комиссар первого ранга, и принял командование после твоего ранения. И имею право отдать такой приказ.
– Знаю я твои приказы, – отмахнулся Кутасов. – Зачем ты приказал заливать вал водой, ледяную корку из пушек разобьют в несколько минут? У Орлова хорошие канониры.
– Нельзя чтобы люди сидели без дела после такого поражения, – ответил комиссар. – Часть солдат я занял на восстановлении вагенбурга, остальные же плавят снег и заливают водой вал. Так им некогда думать о поражении и налёте врага, вот пускай поработают. Заодно и согреются немного.
– А в тылу, что за работы ведутся? – настаивал командующий армией.
– Узнаешь, Владислав, когда ночью поедешь из лагеря.
– Это ещё не решено… – решил постоять на своём комбриг.
– Решено, – отрезал комиссар. – Я принял командование армией и отдал приказ о твоей эвакуации в Москву, Владислав.
– А может не в Москву, Андрей? – изменившимся тоном произнёс комбриг. – Как Кутузов говорил, ну, точнее, скажет ещё, с потерей Москвы не потеряна Россия, но с потерей армии… Уйдём на Урал, к заводам, рабочему классу, соберём новую армию и снова выступим в поход.
– Сам понимаешь, Владислав, что ничего из этого не выйдет, – покачал головой Омелин. – Ведь почти так думал и Пугачёв, повернув армию с московского направления на юг, к Дону. Тоже ведь думал о том, чтобы сил поднакопить, а чем это закончилось, сам знаешь. Ведь Голов пишет, что в столице зреет заговор против Пугачёва, он давит его как может, однако сам говорит, что борется только с проявлениями, а корень заговора ему недоступен.
– Слишком уж пессимистично у Голова всё выходит, – заметил Кутасов. – По его словам вся верхушка казачества, что не пошла на войну с нами, спит и видит, как бы продать Пугачёва властям.
– А что тут такого? – невесело усмехнулся Омелин. – Я думаю, так оно и есть. Пока мы были на коне, громили врага, это их устраивало, теперь же – в дни поражений они готовы отвернуться от нас, чтобы спасти свои шкуры.
– Очень жаль, что мы не смогли воспитать их в подлинно революционном духе, – вздохнул Кутасов. – Тогда бы никаких подобных заговоров не было бы.
– Обстановка не та, Владислав, – сказал Омелин. – В наше время она зрела со времён первых народовольцев и Александра Третьего, но, всё равно, был и девятьсот пятый год, и успокоились после Февральской буржуазно-демократической, вспомни статью Каменева и Зиновьева А тут мы людей ломаем за несколько лет. И ведь не интеллигенцию, людей разумных и грамотных, а казаков, самое ненадёжное сословие, та же Гражданская отличный пример. Далеко от родных хат они воевать не желают. А рабочего класса почти и не осталось. Настоящего, коренного рабочего класса, что трудились на Демидовских заводах ещё со времён Петра Первого. Все они среди нас, дерутся и умирают, а на Урале те же крестьяне, не изжившие в себе мелкособственнические интересы. С ними новой революции не сделать. Тем более, что с потерей Москвы мы потеряем всё. Мы и держимся-то только на том, что Первопрестольная у нас в руках. Твоей задачей, Владислав, будет удержать столицу…
– Мы сколько про поляков говорили, Андрей, – покачал головой Кутасов. – Запрут нас за её стенами, и передохнем все с голодухи.
– Ты, Владислав, – скверно усмехнулся Омелин, – плохо отчёты Голова о международном положении читал. России грозит новая интервенция со стороны Пруссии, Швеции и Австрии. Власти станет не до нас. Закрепитесь в Москве, подойдут подкрепления с Урала, и вы сможете взять власть в свои руки.
– Это каким образом? – недоверчиво спросил у него комбриг.
– Правительственные войска будут измотаны в постоянных столкновениях с интервентами, – решительно ответил комиссар, – а вы со свежими силами не только справитесь с ними, но и вышвырнете всю заграничную нечисть, как в двадцатом.
Комбриг не стал высказывать свои сомнения в словах комиссара. Ему тоже отчаянно хотелось верить в то, что придут с Урала новые рабоче-крестьянские полки, пусть и сформированные, в основном, из беглых крепостных и набранных по призыву крестьян, кое-как обученных держать мушкет. Но это будут свежие части, полного состава, укомплектованные и вооружённые. Их он двинет на измученные правительственные войска, разгромит их, а после вышвырнет интервентов прочь из страны. Мечты, грёзы, глупость одна. Но Москву бросать нельзя, закрепиться хотя бы и за стенами Кремля, а там поглядим.
Комиссар ушёл, не прощаясь, и его не было до самого вечера. Всё это время комбриг лежал, глядя в потолок своей фуры. В голову настойчиво лезла только одна мысль, от которой никак не удавалось избавиться. А ведь враг мог взорвать и тот вагенбург, где сейчас лежит он. Ворвались бы добровольцы – почему-то обязательно добровольцы в белых мундирах и маскировочных плащах – взлетели бы к вот этому самому потолку палаши и шпаги и – всё. Нет его. А может, скрипнули бы курки пистолетов, гром, огонь. И опять же, нет его.
Несколько часов спустя вернулся Омелин с гренадерами.
– Возок готов, – сказал он. – Поднимайте командующего.
