Дёмин появился через час.
Он приехал на машине – сам за рулём, что было для него характерно. Вышел. Шинель нараспашку, фуражка чуть набекрень. Плечо – правая рука двигалась немного скованно, но он её не берёг.
– Серёж.
Мы обнялись. Дольше, чем с Бережным. Это был Дёмин, с июля сорок первого.
– Живой. – Живой. – Плечо. – Работает. Хуже, чем было, – но работает.
Он отстранился, посмотрел на меня.
– Ты не изменился. – Ты тоже. – Врёшь. – Оба врём. – Оба.
Он рассмеялся – коротко, по‑дёмински.
Потом увидел Огурцова.
– Сёма. – Дёмин.
Они обнялись тоже. Огурцов похлопал его по спине – раз, два. Дёмин похлопал в ответ.
– Майор. – Дёмин. – Я полковник. – Я помню. Для меня – майор.
Дёмин усмехнулся.
– Тогда – майор.
Мы стояли у Бранденбургских ворот. Троё. Бережной чуть поодаль – давал нам минуту.
Я смотрел на ворота. Думал – в той жизни я видел их на открытках. В этой – вот они, в пяти метрах, с пробоинами и облезшей позолотой.
– Серёж. – Я. – Скажи что‑нибудь.
Это был Дёмин.
– Что сказать. – Что угодно. Ты всегда находишь.
Я думал.
– Дёмин. Мы с тобой с июля сорок первого. – С июля. – С лесной дороги под Ружаном. – С лесной дороги. – Тогда нас было больше. – Было. – Кто дошёл – дошёл. Кто нет – в тетради. – В тетради. – Это – всё, что я могу сказать.
Дёмин кивнул. Огурцов тоже кивнул.
Бережной подошёл.
– Серёжа. – Я. – Ты закончил. – Что – закончил. – Тетрадь. – Закрыл восьмого мая. – Больше не пишешь. – Больше не пишу.
Бережной посмотрел на ворота.
– Тогда – стоим?
Мы стояли. Четверо. Берлин, Бранденбургские ворота, десятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года.
Где‑то слева от нас – Дубов у машины, курит. Дальше – пехотинцы с флагом, смеются, фотографируются. Ещё дальше – гул города, который уже не война, но ещё не мир.
Огурцов достал кисет. Скрутил самокрутку. Закурил.
– Серёж. – Я. – Хватит. – Хватит.
Это было последнее «хватит».
Я смотрел на ворота. Они стояли, повреждённые, как почти всё здесь. Через несколько лет их отреставрируют, они будут стоять ещё долго – дольше, чем я проживу в любой жизни.
Я подумал про Капустина. Про Рябова. Про Зуева с незаконченной фразой. Про Кулика с его ружьём. Про Безуглова с переставленными орудиями. Про Шукшина с двумястами девятнадцатью именами. Про Сереброва, который написал мне письмо заранее, потому что знал. Про Тарасова, который спросил «почему сейчас» и сказал «хорошо».
Тридцать два ближних.
В тетради – около шестисот.
Я вынул тетрадь из нагрудного кармана. Подержал. Убрал обратно.
Дёмин увидел.
– Она с тобой всегда. – Всегда. С лета сорок первого. – Что будешь с ней делать. – Не знаю. Малинин просил написать книгу. Жуков тоже. Может – начну отсюда. – Из тетради. – Из тетради. – Это хорошая основа. – Хорошая.
Огурцов сказал: – Тетрадь и будет книгой. Я уже говорил.
Дёмин посмотрел на него.
– Умный. – Деревенский. – Одно и то же.
Бережной чуть улыбнулся.
– Тогда – разъезжаемся?
Мы посмотрели друг на друга.
– Разъезжаемся, – сказал я. – Не навсегда. Дёмин напишет. Я отвечу. Встретимся. – Встретимся, – сказал Дёмин. – Встретимся, – сказал Бережной.
Огурцов не сказал – он просто кивнул. Это было то же самое.
Мы пожали руки. По‑кругу. Потом разошлись к своим машинам.
Я обернулся один раз.
Бережной и Дёмин стояли, говорили о чём‑то. Нормально – не «прощальный взгляд», просто два человека разговаривают.
Я не стал смотреть дольше. Сел в машину.
– Дубов. Обратно в штаб. – Так точно.
Машина тронулась.
Эпилог
Кубышево, Алтайский край. Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.
Изба стояла на краю деревни, у небольшой речки. Огурцов жил здесь с сорок шестого – вернулся в сентябре сорок пятого, как обещал, и остался. Работал в колхозе, потом бригадиром, потом ещё чем‑то – он в письмах писал коротко.
Я приехал на рейсовом автобусе из районного центра. Автобус пыльный, дорога грунтовая, час трясло. Но я добрался.
Огурцов встретил у калитки. Постарел – конечно, постарел, десять лет прошло. Волосы седые почти полностью, морщины, руки задубевшие. Но – тот же. Та же стать, тот же взгляд, та же медленная речь.
– Серёж. – Сёма.
Мы пожали руки. Мы никогда особенно не обнимались – это было нашим.
– Как дорога. – Нормально. – Трясло. – Трясло. – Заходи.
Изба была обычная деревенская. Чистая, небольшая. На стене – фотография: Огурцов в форме, медаль «За отвагу» хорошо видна. Рядом – другая фотография, старая, видимо мать. На подоконнике – цветы в горшке.
Он поставил самовар. Мы сели.
– Как ты. – Работаю. Книгу дописываю. – Долго дописываешь. – Десять лет пишу. – Толстая. – Толстая. Тетрадь – основа, ты был прав.
Огурцов кивнул без удивления – как будто знал, что так и будет.
– Дёмин как. – Дёмин в Москве. Преподаёт в академии. Полина с ним, всё хорошо. – Бережной. – Бережной в Киеве, командует округом. Здоров. – Иваньковский. – Иваньковский – я получил от него письмо в прошлом году. Показал то, что обещал показать. – Что показал. – Блокнот. Он с сорок четвёртого вёл – не имена, а мысли. Про войну, про то, как держаться. Хотел, чтобы я прочитал. – Прочитал? – Прочитал. Хорошо написано. – Ему надо публиковать. – Я сказал. Он думает. – Пусть думает быстрее.
Чай пил горячий. Огурцов – крепкий, деревенский.
– Сёма. – Я. – Корова. – Корова – не та. Маруська умерла в пятьдесят первом. Ей много было. – Я помню. – Но – дочка жива. И дочкина дочка тоже. Я обещал корову – вот, есть корова.
Я смотрел на него.
– Ты всё равно считаешь, что обещание выполнено. – Выполнено. Корова дождалась. Что она сама умерла потом – это другое. – Это – твоя логика. – Это – правильная логика.
Я не спорил.
После чая мы вышли на крыльцо. Огурцов закурил – по‑прежнему. Я не курил никогда, не начал и сейчас.
Вечер был тихий. Деревенский летний вечер – коровы идут с пастбища, птицы, где‑то далеко гармонь. Речка блестит в закатном свете.
– Серёж. – Я. – Хорошо, что приехал. – Надо было раньше. – Раньше ты писал книгу. – Писал. – Вот и сейчас. Написал – приехал. Правильный порядок.
Он докурил. Бросил окурок.
– Серёж. – Я. – Я тебе что‑то скажу. – Слушаю. – Я думал, что после войны – буду просто жить. Работа, деревня, корова. И так. – И как. – И так. Только – иначе. Я живу и думаю про тетрадь. Про тех, кто в ней. – Думаешь каждый день? – Почти. Не долго. Пять минут, может. Но – думаю. – Это нормально. – Нормально. Только – я думал, что пройдёт. Не прошло. – Не пройдёт. – Знаю. – Сёма. – Я. – Это не плохо. – Я знаю, что не плохо. Просто говорю.
Помолчали.
Корова где‑то за сараем – я слышал её. Мычит, негромко.
– Сёма. – Я. – А ведь корова дождалась.
Огурцов посмотрел на меня. Потом – на речку.
– Дождалась. Я ж говорил.
Мы сидели на крыльце. Двое. Серёж и Сёма. Не офицер и старшина – просто двое, которые прошли одну дорогу.
Вечер становился темнее. Гармонь где‑то замолчала. Корова замолчала тоже.
Стало тихо.
Такой тишины я не слышал, кажется, нигде. Ни в сорок пятом, ни после. Это была деревенская тишина – живая, наполненная, без войны.
Я сидел и думал ни о чём особенном. Это было хорошо.
– Серёж. – Я. – Ты завтра уезжаешь? – Послезавтра. Хочу один день побыть. – Хорошо. Я тебе покажу деревню. – Покажи. – Тут есть – интересно. – Верю.
Огурцов встал, потянулся.
– Идём спать. Завтра – рано встаём. – Рано – это в деревне во сколько. – В пять. – Это очень рано. – Это нормально.
Он пошёл к двери.
– Сёма. – Я. – Спокойной ночи. – Спокойной.
Он зашёл.
Я ещё немного посидел. Смотрел на речку, на вечернее небо, на тёмные силуэты берёз за огородом.
Тетрадь лежала у меня в комнате, в сумке. Она всегда была рядом – привычка с сорок первого года. Но сейчас я не думал о ней.
