— Убирай, Рома, карту. Я же говорила — лучше бы в окошко глядели, — вздохнула Таня, отворачиваясь от лобового стекла направо через несколько секунд.
Я отвернулся налево, согласившись с ней полностью. Потому что увиденное сомнений в сказанном не вызывало. И то, что над территорией Канады был чёрно-жёлто-белый флаг, и то, что он же накрывал землю ниже, от Большого Бассейна Невады до Великих озёр. Он поднимался и снизу, от Мексиканского залива, укутывая Нью-Мексико, Техас и Колорадо.
Некоторое время ехали в тишине, довольно непривычной, потому что снаружи здоровенный двигатель, не знаю уж, чьей конструкции, звучал гораздо убедительнее, чем внутри. А потом телефон на руле пиликнул, и в динамиках раздался голос. И мы с ожившей ведьмой взялись за руки при первых же словах. Хотя слова-то были самыми обычными, привычными, бытовыми даже. Поговорки и присловья — тоже знакомыми до боли. Вот только говорил их тот, кто в остальных, виденных нами реальностях-ветвях, давно лежал на Дмитрово-Черкассах.
— Петля, алё! Ну ё-моё, как баба Дуня говорит! Вы где уже? — напористо и громко, как всегда, осведомился Кирюха. И Таня вцепилась в мои пальцы до боли.
— Едем, чо, — не нашёл ничего умнее я. И закашлялся, потому что запершило и в горле, и в глазах, и в сердце.
— Ехайте давайте в темпе уже! Я тебе в няньки не нанимался, твою мать! Не, тёть Лен, это я не про вас!
— А про кого тогда, штопаный рукав? — послышался где-то вдали весёлый голос отца.
— Папа, папа! А ты привезёшь мне лисичкин хлеб? — пропищал третий невозможный голос. Голос Светы-маленькой.
И я рывком запрокинул голову, зажмурившись и треснувшись затылком о подголовник с гордым и величавым двуглавым орлом, тиснёным на лучшей в мире «русской коже», произведённой на заводах Брусницыных.
— И мне, и мне! — наперебой раздались новые голоса. Тани-маленькой, Татьяны Кирилловны Ганиной, и Кири-маленького, Кирилла Михайловича Петелина.
— Дети, потише! Не отвлекайте папу за рулём! — с милой строгостью утихомирил галдевших галчат голос Светы Голубевой. Теперь Петелиной. Моей Светы. Живой и здоровой.
И вот тут я понял небывало остро, ярко, отчётливо, что мне совершенно плевать теперь на все на свете узлы и петли. Потому что в моём личном внутреннем мире только что света стало несоизмеримо больше. Он, пожалуй, в нём наконец-то появился. И что дырявый медный чайник в рюкзаке на заднем диване доживал последние минуты. Никуда и никогда я отсюда не уйду.
Я проживу до самого конца эту жизнь, штопанную петлями и узлами.
Потому что она — моя.
