Я кашлянул:
— Все это очень интересно, конечно…
— Ага! — кивнула Аглашка, только коса взлетела, — Я еще одну историю вспомнила, про…
— Про то, куда ты ходила сегодня и что там, в этой самой «куде» натворила?
— Нет! Ой…
— Выкладывай!
— Ага. А… а ты бить меня будешь?
— Буду.
— А ругаться?
— Тоже буду. Вот, прямо сейчас начну, если не услышу: Что. Ты. Натворила.
Аглашка тяжело вздохнула, опустила голову, ковырнула носком сапожка пол… Если бы не хитрый взгляд, брошенный на меня из-под челки, я бы даже повелся… да что я? Конечно, не повелся бы!
* * *
Если опустить длинные паузы, попытки перевести разговор на всякие интересные истории, и порывы сбежать, то произошедшее сводилось к следующему.
Мои девочки гораздо раньше меня — что несколько напрягает — сообразили, что основной затык в проникновении в Дом, это не само проникновение, в конце концов, из нас шестерых, ровно половина — специалисты по всяким проникновениям, и пусть Аглашка не прикидывается, что не знает, как пролезать в маленькие окошки! Затык в том, что расположение внутренних помещений абсолютно неизвестно и… ну, в общем, мои рассуждения на эту тему вы уже слышали. Просто девчонки пошли дальше.
Раз неизвестно, что внутри Дома, значит, что? Значит, нужно это разузнать! А для этого — проникнуть в Дом!
Чувствуете логику? Чтобы проникнуть в Дом — нужно проникнуть в Дом. И при всей абсурдности — всё правильно. Мне нужно в Дом — тайно, чтобы добраться до Источника, то есть, пробраться туда, куда посторонних не пускают и так, чтобы меня никто не увидел. А для разведки внутренних помещений — в Дом можно пройти абсолютно легально, хоть с фанфарами и в сопровождении всех обитателей Дома.
Что Аглашка и сделала.
Только без фанфар.
Да, это оторва просто-напросто подошла к Дому по подъездной дороге, постучала в ворота и спросила, не нужна ли прислуга. И при этом — в этом не было безбашенной наглости и нахальства, присутствовал голый расчет. В Дом въехали новые обитатели. Значит, необходимое количество прислуги должно увеличиться. Да самое элементарное — больше грязной посуды, значит, здешние посудомойки не справляются, значит, нужны новые. А везти с собой посудомойку из самой Москвы… Никто не будет. Они же на месте есть!
Правда, я подозреваю, что в этом походе от Аглашки — только безбашенность и нахальство. А точный расчет был от Насти с Клавой. Княжна, хоть и страдает от комплекса неполноценности и теряется при близком общении со мной, но девчонка умная.
В общем — Аглашка пришла к Дому, постучалась в ворота, поругалась со стражниками, на шум вышел местный дворецкий — кроме шуток, он на Руси именно таки называется — посмотрел на взъерошенную девчонку… нет, это не стражники ее ерошили, она вечно так выглядит, посмотрел, короче говоря, что-то прикинул… И теперь в Доме будет новая посудомойка. А у меня — свой человек, глаза и уши.
* * *
— …я, значит, теперь могу тихонько по дому пошастать, у дверей послушать, и…
— И бесследно исчезнуть, когда тебя поймают, — закончил я.
— Меня? Поймают?!
— Тебя. Ты думаешь, в боярский дом просто так возьмут первую попавшуюся девчонку с улицы? Могу поспорить, сегодня вечерком вокруг нашего дома будет крутиться пара-тройка неприметных людишек, которые разнюхают, кто ты вообще такая, откуда взялась и не собираешься ли ты вынести из терема столовое серебро и жемчужное ожерелье самой боярыни.
— А у нее есть жемчужное ожерелье?
— Аглаша!!!
— Нет, ну правда.
— Аглаша, твоя задача — мыть посуду, болтать с другими слугами, смотреть, слушать, запоминать и никогда-никогда не совать свой нос туда, где нечего делать посудомойке! За тобой будут присматривать и, если тебе в голову придет мысль куда-то пошастать и где-то подслушать — то лучше сразу и сама помойся и завернись в саван.
— Но…
— Аглаша. Ты. Меня. Поняла?
— Да…
Ой, что-то терзают меня сомнения… Ладно. Теперь вторая часть Марлезонского балета.
— Пойдем.
Я взял девчонку за руку и повел за собой в комнату. Аглашка сначала послушно бежала следом, но у дверей притормозила:
— А… зачем?
Тот же вопрос молча стоял в округлившихся глазах остальной части моего «гарема».
— Отблагодарить ее хочет, — с некоторым сомнением прошептала Настя.
Аглашка уперлась окончательно:
— А можно… не надо? Я как-то… это… боюсь… Может, потом? В другой раз?
— Пошли, — потянул я ее, — Наказывать тебя буду. За самоуправство и без меня решили.
Остальные правильно поняли множественное число в слове «решили» и заподозрили, что их ждет то же самое. Только потом.
Аглашка растерянно посмотрела на меня. Я кивнул на кровать:
— Ложись.
— А… — она потеребила конец пояска, — Одежду… снимать?
— Не нужно. Ложись давай.
Девчонка обреченно вздохнула и легла. На спину, вытянув руки вдоль тела.
— На живот, — покачал я головой.
В глазах скоморошки плескался страх. Она не понимала, что я задумал, и явно напридумывала себе таких ужасов, что это само по себе было бы наказанием. Но я не остановился.
Подошел к Англашке — та зажмурилась — вытянул ее руки вперед и привязал к столбцам кровати косынкой. Вторая косынка ушла на ноги, теперь скоморошка лежала, вытянутая в струнку.
— Что… что ты будешь делать? — спросила она, испуганно кося глазом.
— Наказывать, — сказал я, и завязал ей рот платком.
После этого я… Подвинул к кровати табурет и сел на него, открыв недавно купленную книгу. «Повесть о бесноватой жене Соломонии, пять лет жившей одержимой и поругаемой бесами и спасенной святыми отцами Иоанном и Прокопием».
Когда до Аглашки дошло, что я с ней не буду делать НИЧЕГО — она издала такой вопль, что за дверью шарахнулись и кто-то упал. А нечего подслушивать!
Аглашка рвалась и рычала, явно желая задушить меня своими собственными руками покусать своими собственными зубами, чтобы отомстить за проведенный мною моральный террор. Кровать скрипела, как парусник в шторм, что, вкупе с рычанием и мычанием, создавало настолько жуткий звуковой фон… Я перевернул страницу и хихикнул, представляя испуганные лица остальных заговорщиц, воображающих невесть что. Хотя, чего их представлять — вон, сквозь стену просунулась голова Диты, с глазами настолько круглыми, как будто их циркулем чертили. Она ошарашено поглядела на происходящее — и упала, катаясь от хохота.
Но это бесовка. А остальным-то не видно!
Дождавшись, пока Аглашка успокоится и промычит что-то успокоительное сквозь платок, я повернулся к кровати и наклонился над ней:
— Аглашенька, подумай, пожалуйста и вспомни: не помнишь ли ты главаря разбойничьей ватаги, который примерно год назад умер или погиб, но об этом никто не знает?
У меня, между прочим, есть СВОЙ план разведки Дома.
Глава 4
С моральным террором нифига не вышло. С Аглшки — как с гуся вода, когда я ее отвязал, она долго возмущалась, но тихо, явно предвкушая, как сейчас расскажет остальным девчонкам о том, каким жестоким пыткам я ее подверг. Собственно, на такой итог я и рассчитывал — чтобы другие опасались плести интриги, не зная точно, чем им это грозит.
Не сработало, ни у Аглашки, ни у меня. Оказывается, бесовка давным-давно придумала способ общения с девчонками, которые ее не слышат и не видят. На предметы-то она может воздействовать, пусть и только на легкие. А уголь, которым можно писать на доске — это легкий предмет. В общем, они давно переписываются, поэтому, когда Дита призналась, что видела всё, что происходило с Аглашкой, они быстро выпытали у нее, что творилось в комнате. Так что, если произойдет еще один приступ инициативы — придется придумывать что-то другое. Вправду пороть, что ли?
Но это — дела вчерашние, а сегодня у меня дела другие. В Кремле. У губного старосты.
* * *
Здешний погибельный староста, Иван Васильевич, в противоположность своему тезке — которого в этом мире и не существовало — грозным не был. Ну, по крайней мере — не выглядел. Мягкий и добрый начальник полиции — существо по определению небывалое.
