Вдвоем они поспешили скрыться от любопытных взоров и, выйдя за пределы рыночной площади, оказались во втором круге, огороженном глухой стеной. Дома здесь выглядели бедно и аскетично, как на любой окраине. В безлюдном тупике притворству пришел конец. Осознав, что находится в безопасности, лютина гордо вскинула подбородок и остановилась.
– Спасибо, дальше я как-нибудь сама, – холодно заявила она и уперла руки в бока.
Озера глаз взирали на Флори так, словно хотели утопить, брови сурово хмурились. В остальном аккуратные черты лица делали ее миловидной, и даже безобразное клеймо на щеке не могло испортить его.
– Только прекрати этот дешевый маскарад, – посоветовала Флори. – Лучше бы в мужчину переоделась. Меньше внимания привлекла бы.
– Дум, – выругалась лютина, – с моей гривой только мужиком притворяться.
Устало вздохнув, Флори поставила чемодан на землю и присела перед ним, чтобы достать новые брюки и шляпу, купленные в Делмаре.
– Волосы можно намочить и спрятать под шляпой, – невозмутимо продолжила она, протягивая одежду лютине. – Грудь затяни тканью, надень рубаху с брюками и уже станешь неприметнее.
– Что-то ты слишком хорошо в этом разбираешься… – Лютина подозрительно сощурилась. – Шпионка?
Флори покачала головой.
– Просто приходилось скрываться от следящих.
– Ясно. Преступница, – подытожила она, однако именно после этой догадки приняла вещи.
Обстоятельства и впрямь превратили Флори в мошенницу. После смерти родителей, угодив с сестрой в приют, она была готова на все, чтобы вырваться оттуда, и написала поддельное письмо от лица дальней родственницы. Когда обман вскрылся, ее упекли за решетку силами Кормонда Тодда – мерзавца, который не прощал отказов и добивался своего, уповая на свою власть и безнаказанность. Он был уверен, что хрупкая девушка, заключенная в камере, не сможет защититься, а ей удалось. И все же, выйдя на свободу, Флори не чувствовала себя сильной, боялась всех следящих и старалась не попадаться им на пути. Тогда она и освоила азы маскировки – примитивной, ненадежной, но все же придающей смелости. Она почти не выходила из дома, а если и показывалась на улице, то старалась одеться как можно неприметнее: убрать волосы под шляпу, спрятать фигуру под скромным платьем, ни с кем не заговаривать и не привлекать внимания.
И пусть ужас перед Тоддом был в прошлом, Флори стало не по себе от одного воспоминания о нем. Ей даже почудился резкий запах, сопровождавший его, – смесь табака и уксуса, нечто горькое, кислое и едкое. Флори передернуло от отвращения.
Лютина переоделась, оторвала подол платья, превратив его в рубаху, собрала мокрые волосы в тугой узел и спрятала под шляпой. Единственным знаком, выдающим в ней беглянку, оставалось клеймо. Его специально ставили на лице, чтобы скрыть отметину было труднее. В Марбре лютины прибегали к разным способам маскировки: наносили татуировки, использовали грим, повязывали на голову платки, меняли прическу, кто-то даже клеил накладную бороду. Немногим из них удавалось обмануть следящих и сбежать, но и тех возвращали в Марбр. Где бы лютины ни оказались, их узнавали по клейму.
Флори снова нырнула в чемодан. Переживший не один переезд, он накопил много разных вещей: от талонов на паром до дорожного зеркальца с ручкой в виде гребня. Там же нашлась пара тюбиков с краской, только цвета были неподходящие: умбра и охра. Она задумчиво покрутила в руках находку, наблюдая, как лютина обматывает лицо повязкой, продолжая наивно полагать, будто кто-то поверит в ее «больной зуб».
– Шрам можно скрыть плотным слоем краски, – предложила Флори.
– Что нарисуешь, пейзаж Марбра?
– Родимое пятно.
– Дум, – проворчала лютина, но более возражать не стала.
Вместо кисти сгодился смоченный водой кусок ткани, некогда служивший повязкой. Флори медленно наносила слой за слоем, вбивая в кожу коричневую краску, выходила за пределы шрама, чтобы отвлечь внимание от щеки с клеймом. Так родимое пятно выглядело менее подозрительно, но весьма жутко, чтобы к нему не приглядываться.
Каждый раз, когда пропитанная краской ткань касалась ее лица, лютина морщилась, за что получала замечание. Стараясь отвлечь ее разговором, Флори предложила познакомиться. Нужно ведь как-то обращаться друг к другу, хотя бы из вежливости.
– Фран, – представилась лютина и тут же добавила: – Мое имя значит «свобода». Вот умора, правда?
Засмеявшись, она дернула головой, и на ее переносице появился лишний мазок краски. Пока Флори стирала его, лютина спросила:
– Зачем ты помогаешь мне, Флориана?
Она произнесла имя медленно и выразительно, намекая на количество букв. Лютина не могла поверить, что длинноименные (то есть люди обеспеченные) не утратили способность сострадать таким, как она. Отвечать на вопрос Флори не хотела: корни истины проросли глубоко в сердце, переплелись и спутались. Многое пришлось бы объяснять, выворачивая наизнанку чувства.
– Давно мечтала притвориться шпионкой, преступницей и… как ты там меня называла?
– Дум. На местном диалекте это обычное ругательство. Что-то вроде «глупая».
– Тупица, – исправила Флори, и лютина смутилась.
Местные жители использовали это ругательство по поводу и без. Все у них было «дум»: медлительный контролер на пароме, пассажир с собакой и само лающее создание, холодный ветер, городские власти, собеседник, высказывающий другое мнение. Флори слышала это слово уже сотню раз по пути в Марбр и в самом городе. От компании рабочих на станции только и звучало, что «дум-дум-дум». Вспомнив о поездке, она поторопила себя: не хотелось опоздать на омнибус, провозившись с беглой лютиной, да к тому же той, что в благодарность за спасение обзывается.
Закончив работу, она протянула Фран зеркальце, и та одобрила сделанное. Коричневое пятно закрыло клеймо на щеке, одним краем дотянулось до уха, а другим почти подобралось к переносице. Никто не будет искать под слоем краски контуры ключа, никто не заметит изящных черт лица, никто даже не подумает, что за всем этим прячется девушка, лютина, беглянка. Все едва задержат взгляд на безобразном родимом пятне. Так устроены люди: любуются красотой, с любопытством рассматривают странности и отворачиваются от того, что кажется им уродством. Они обратят внимание лишь на самое очевидное и броское.
– И куда пойдешь? – спросила Флори, отвлекшись на чемодан. Пришлось заново укладывать вещи, чтобы застегнуть замки. Ответа не последовало. – Имя себе придумай мужское, вдруг спросят…
Флори подняла голову, чтобы еще раз оценить, насколько удачной получилась маскировка. Взгляд уткнулся в глухую стену. Фран исчезла. Сбежала, даже не попрощавшись. Настоящая дум. Проворчав себе под нос марбровское ругательство, Флори щелкнула замками на чемодане и различила за спиной шаги. Обернувшись, она ожидала увидеть Фран, но вместо нее посреди улицы, зажатой высокими стенами, стоял Кормонд Тодд. В ответ на ее ужас его лощеное лицо смялось в злобную гримасу, которая сейчас оказалась еще страшнее, чем в смутных воспоминаниях.
С момента их последней встречи прошло несколько недель, а образ хриплого следящего, чьи руки так же грязны, как и его помыслы, стал забываться. И если раньше Флори думала, что страх внушает форма следящих, то теперь убедилась: Тодд выглядел пугающе сам по себе. Было в его облике что-то настораживающее, неправильное; в диком взгляде, кривизне рта и шраме, пересекавшем горло наискось. Недавно к следу от ножа Флори собственной рукой добавила еще один, когда загнала ему под кожу остроконечную пуговицу с его мундира.
– Кого я вижу! – прохрипел Тодд с кривой усмешкой и распростер руки, словно собирался ее обнять. Поймать, схватить.
– А я надеялась, что больше тебя не увижу. – Это было самое вежливое, что она могла ему ответить.
Флори судорожно огляделась вокруг, ища путь к отступлению. Бежать некуда: за спиной тупик, по обе стороны от нее вздымались глухие стены, а навстречу шагал ночной кошмар. Она сжала кулаки, до боли впившись ногтями в ладони.
