Я задумался. Глубоко, мать его задумался! Получается — я ни одну из своих девочек не люблю? Просто дружу с ними, уважаю и, не буду врать сам себе, немного хочу. Или все же люблю? Мне ведь не хочется их расстраивать. Ни одну из них.
Аглашка. Первая девушка, которая обратила на меня внимание здесь, в этом мире. Веселая, озорная, пройдошливая и вредная, как пачка чипсов. Если я выберу другую — она расстроится. Определенно расстроится.
Настя. Вторая девушка. Мы вместе работали, мы вместе ввязались в эту историю, в каком-то смысле из-за меня погибла ее мама… Это, случайно, не та самая жалость, о которой тетя сказала, что это не любовь? Мы дружим, еще со времен Приказа, есливыберу другую… Блин, она тоже расстроится.
Клава. Третья. Ради меня бросила семью, статус княжны и теперь — какая-то приблуда при непойми каком боярине. Выбрать другую — просто предать ее жертву. Вот это — точно жалость. Сам себя подонком будешь чувствовать…
Дита. Четвертая. Бесовка. С ней проще всего — она просто развлекается. И навряд ли ко мне у нее любовь, скорее — та самая благодарность, за подаренное тело, за возможность наслаждаться жизнью. И все равно — она расстроится, если я выберу не ее.
А не выбрать никого — я сам расстроюсь.
Блин!
Я вцепился руками в волосы и замычал:
— Что делать? Что мне делать?
Все проблемы меня, как будущего боярина, кажутся сейчас такими мелкими и незначительными, по сравнению с огромной проблемой — КОГО ВЫБРАТЬ?
— Я знаю, что тебе делать, — тетя обняла меня за плечи, — Тебе нужно лечь поспать. Отдохнуть, может быть — пару дней. Здесь, в этих подземельях нас никто не найдет. А потом, на свежую голову — просто поговорить с девочками. Иди, ложись…
Тетя прижала меня к себе и тихонько шепнула на ухо:
— Но, если ты захочешь, чтобы любящая тетя тебя научила…
Она хихикнула, совершенно по-девчоночьи. Вот… вредная тетка!
Я вышел из ее комнатки и побрел по туннелю к себе, в свой отсек. И остановился у одной из дверей.
За которой кто-то плакал.
Глава 40
Кто там жил из моей команды, в этой маленькой комнатке, в подземельях рода Осетровских -я не помнил. Но зато я четко помнил одно: это МОЯ команда. И если что-то случилось — то неважно с кем.
Коротко постучав, я открыл дверь.
Аглашка подняла на меня свои заплаканные глаза…
А потом произошло чудо. Без всяких Слов и без всякой магии, одно из тех чудес, на которые способны только женщины.
Быстрые движения руками, раз-раз-раз — слезы стерты — и на меня смотрит безмятежное улыбающееся лицо. Как будто здесь никто и не плакал только что и вообще — счастливее человека и не найдешь. Меня кольнуло неприятная мысль — может, Аглашка уже давно вот так плачет втихую? А я, слепой балбес, этого не замечаю? Может, моя команда вообще — страдает? Может, они хотят тихой спокойной жизни, любви, семьи и верности, мужа и детей, а не вот это вот всё, не вот эти вот приключения со всякими подьячими?
Нет, наверное, все же нет. Я, может, и не самый внимательный мужч… юноша, но я, в конце концов, не самый плохой подьячий. Нас учили, нас хорошо учили и если бы я не замечал ранее признаков вот такого психологического надлома — мой покойный учитель, дьяк Алексей, об меня бы не одну палку изломал… и не две, как было.
С Аглашкой что-то случилось вот буквально только что.
— Викешенька, ты чего пришел? — веселый голос, широкая улыбка, глаза… А глаза настороженные. Как будто я должен принести ей плохую новость. Какую-то.
— Услышал, как ты плачешь, — не стал ходить кругами я. Я не белая акула и не торпеда.
— Я?! Да тебе, наверное, послышалось!
— Аглаша…
В глазах скоморошки промелькнула обида.
— Аглашенька…
Обида усилилась. Да что не так-то?! Я сначала решил, что ее обидело неласковое обращение, не как к любимой девушке, а как к другу. Но сейчас-то в чем дело?
— Чего? — фыркнула она.
— Аглашенька, ты плакала.
— Я…
— Не ври мне.
— А ты не приказывай не! Я тебе не холопка! Я тебе…
И тут она упала мне на грудь и разрыдалась. Я гладил ее по спине, по коротко стриженным волосам… у нее же вроде коса была… а, ну да, вон она, на подушке лежит, мы же ей ее специально прицепили, чтобы в глаза не бросалась… о чем я думаю, боже…
Моя ладонь продолжала скользить по острым лопаткам, Аглашка свернулась как котенок, прижалась и уже не рыдала в голос, а тихонько и горько всхлипывала.
— Ну-ну, — я прижал ее к себе и чмокнул в макушку, — Все будет хорошо, Аглашенька…
Ну вот, опять рыдания. Но теперь хоть понятно, из-за чего — Аглашка как раз и не уверена, что все будет хорошо. Вернее, она уверена, что все будет плохо. Осталось выяснить, что именно «всё» и почему — плохо.
— Не плачь, я тебе гарантирую, что все будет хорошо.
— Чего ты мне делаешь? — хлюпнули носом у меня из-под мышки.
Хех. Понятное дело, что слова «гарантирую» она не знает. Не потому что глупая, просто на Руси сейчас не очень распространены слова с европейскими корнями. До Петра Первого с его «Питербурхами» и прочими ассамблеями здесь еще… ах, да, его здесь и не будет. И поэтому я специально это словцо ввернул, чтобы Аглашка задумалась над его значением и чуть отвлеклась от своего горя.
Да-да, специально, я его не случайно ляпнул, забыв, что его здесь никто не поймет. Правда.
— Гарантирую. Так немцы твердое обещание называют.
— А чего это ты по-немецки заговорил?
— Так я ж англичанин. Барти Крауч-младший.
Острый кулачок ткнул меня под ребра:
— Дурачок ты, Викешенька. Младший.
Я погладил ее по голове:
— Может, теперь расскажешь, что случилось?
Снизу на меня посмотрели красные, припухшие глаза:
— Викешенька, а когда ты меня бросишь?
Что? Нет, не так — что?! Нет, снова не то — ЧТОА?!
— С чего ты взяла, что я собираюсь тебя бросать?
Скоморошка села, шумно высморкалась в носовой платок и посмотрела на меня. Взъерошенная, остроносая, чернявая — галка, да и только. Грустная и осунувшаяся.
— Ты теперь — боярин. А я… А я — просто девчонка. Дурочка-скоморошка, у которой ничего нет. Клава вон — дочка князя, Настька — целая ведьма, Дита и вовсе бесовка. Когда ты себе жену будешь выбирать — ты одну из них возьмешь. А меня… А меня прогонишь, наверное. Даже в любовницы не предложишь. Я страшная. У меня даже косы нет!
— Коса дело наживное, отрастет.
— Да не хочу я никакую косу! — по-девичьи логично заявила Аглашка, — Нос у меня тоже — во! Я тощая! Ни спереди, ни сзади! А на спине еще и шрамы! Да кто на меня такую посмотрит?!
— Ты кому это собралась свои шрамы на спине показывать? — прищурился я.
Хм, а ведь верно. Это я, из двадцать первого века, там худенькие девчонки уродинами не считаются, наоборот, многие такие и нравятся. А здесь, на Руси, предпочитают девиц в теле. Не толстых одышливых жирух, нет, именно — в теле, плотных сбитых, широкобедрых, грудастых. Такие как Настя, к примеру, хотя даже она до здешнего идеала чуть не дотягивает, или такие как Клава — щекастая пухляшка с огромными глазами. Понятное дело, что худая, как кобра, Аглашка на их фоне чувствует себя страшненькой. А тут еще рядом с ней постоянно находится Дита, которая, в своем новом теле, и в двадцать первом веке многих бы довела до комплекса неполноценности. Впрочем, я подозреваю, Аглашке на свою внешность было бы наплевать. Если бы она не решила, что из-за этой внешности я ее брошу.
— Дурак! — мне опять досталось кулачком, в этот раз в грудь, — Никому я ничего не собираюсь показывать.
— Тогда чего из-за них переживаешь?
— Потому что ты скажешь, что из-за них я страшная!
— Я тебе уже, по моему, сказал, что ты прекрасна. Несмотря ни на какие шрамы.
— Ага. Тощая и черная, как лучина, да еще и вся спина исполосована. Красотка — отворотясь не насмотришься!
Я провел обеими руками по голове моей скоморошки, приглаживая волосы, и поднял ее лицо так, чтобы она посмотрела мне в глаза. Своими яркими серыми глазами. Да, я не знаю, как это получилось, но ее глаза были яркими, как солнечный свет…
