Он как раз шел от стойки к столику, держа целых шесть кружек пива — по три в каждой. Щедро махнувший руками Михаил Кондратьевич не видел, что происходит у него за спиной, и врезал рукой прямо по доверху налитым кружкам.
— Виноват! — пробормотал уже изрядно выпивший Настин папа. Он уже лыка не вязал. — Прошу простить мою оплошность…
— Чего? — еще громче наседал на него детина. — Ты ж меня облил всего, идиотина!
На застиранной серовато-грязной рубахе парня и впрямь расплывалось большое некрасивое пятно.
Михаил Кондратьевич молчал, не зная, что отвечать. Не привык, наверное, общаться в подобной манере. Да и не был он никогда завсегдатаем советских пивнушек… Разве что в юности.
Детина, будучи вне себя от злости, швырнул кружки в разные стороны. Кажется, кому-то он попал в голову.
Народ недовольно загалдел. Какой-то парень, которому попала в голову кружка, кинулся на него. Завязалась драка. Через пару секунд пивную было не узнать! Повсюду стояли ор, мат, звук битой посуды и переворачиваемой мебели!
Тетка-продавщица, мигом смекнув, что сейчас будет, ломанулась в подсобку — к телефону, наверное. Сейчас звонить будет в милицию. А через минут пять или даже раньше наведаются сюда доблестные ребята и повяжут всех без разбора.
Хотя нет. Вряд ли. Отряд спецназа на вызов по поводу обычной драки в пивнушке присылать не будут. Оно им надо — разнимать обезумевшую толпу? Приедут через час. Трупов нет — и ладно. Я еще во время прошлого своего путешествия перестал идеализировать доблестную советскую милицию.
Когда Мэл и Толик, притащили меня, окровавленного в участок, дежурный поначалу лишь лениво поинтересовался, не обчистили ли меня. А узнав, что кошелек на месте, так и вовсе потерял ко мне всякий интерес и лишь посетовал, что я «наследил». Если бы мы не насели на него, он бы так заявление и не принял…
Надо давать деру.
— Тикаем! — дернул я Мэла.
Того уговаривать долго не надо было. В мгновение ока мы бросили недопитые кружки на столах, схватили свои пальто и ломанулись к выходу. По дороге я уцепил за руку Михаила Кондратьевича. Тот в ужасе пытался спрятаться под столик. С его низеньким ростом это, конечно, получилось бы, но идея — так себе.
Этот пухленький толстячок у себя на работе, конечно, серьезный руководитель, но вот в обычной жизни — тюфяк тюфяком. Неудивительно, что его женушка плотно к ногтю прижала. Идеальный «каблук». Такой точно постоять за себя не сможет.
Втроем мы выскочили на улицу.
— Дворами уходим! — крикнул я приятелям. — Шевелите булками, если не хотите в отделении вечерок провести!
На всякий случай я обернулся, проверяя, нет ли «хвоста». Но за нами никто не бежал. Михаил Кондратьевич, который, видимо, немного протрезвел, выбравшись на свежий холодный воздух, неожиданно бодро поспевал за нами.
Однако через несколько минут он все же утомился — отвык, видать, от тяжелых физических нагрузок. В последний раз, наверное, лет двадцать назад бегал — за Настиной мамой Анастасией Андреевной.
— Друзья! Давайте присядем! — попросил, тяжело дыша, Настин папа. — В боку закололо… Не привык я, признаться, так бегать…
Я еще раз на всякий случай обернулся — «хвоста» за нами не было.
— Спасибо тебе, Эдик! — с чувством сказал Михаил Кондратьевич. — Если бы не вы с Марком…
— Мэлом, — поправил его приятель. У него, в отличие от низенького и полного Настиного папы, с дыхалкой был полный порядок. Он присел на скамейку — перешнуровать ботинок.
— Мэл! А я тебя помню! — вскликнул Михаил Кондратьевич. — Да, точно, помню! Это ты же ты тогда…
Тут он резко умолк, понимая, что ляпнул лишнее. Вряд ли Мэлу хотелось ворошить прошлое и вспоминать о пропавшей экспедиции…
Мэл деликатно сделал вид, что ничего не расслышал. А потом и вовсе отошел в сторону — видимо, понял, что Михаил Кондратьевич хочет сказать мне что-то личное.
— Слушай, Эдик! — сказал наконец Настин папа.
Ему, видимо, надоело ходить вокруг да около. Он снова вытащил из кармана носовой платок — промокнуть испарину на лбу. Но вспотел он на этот раз не от быстрого бега, а от волнения.
— Скажу-ка я тебе все, как есть.
Глава 13
Мэл тем временем деликатно сел на соседнюю скамейку и начал читать случайно, видимо, забытый кем-то выпуск газеты «Правда».
А мне предстоял не особо приятный разговор. Мне он, если честно, уже не нужен был. Я для себя все решил. Решил в тот момент, когда, подтянувшись, увидел одетую в одну легкую сорочку Настю на ее собственной постели в объятиях какого-то хлыща — здоровенного и мускулистого. Красавчик, лежа на спине, небрежно обнимал одной рукой Настю. А моя уже бывшая девушка приникла к нему, нежно обняв его за шею и закинув на него голую ножку.
Для меня все было кончено. Даже сейчас меня передернуло от омерзения при этом воспоминании.
Но Михаил Кондратьевич зачем-то решил поговорить, и из вежливости я не стал ему отказывать. Я с сожалением смотрел на не состоявшегося тестя. Ухоженный взрослый мужчина при должности, смущенно глядя себе под ноги, сейчас выглядел он точь-в-точь, как нашкодивший детсадовец.
Да уж, не повезло ему с супругой. Всю жизнь у нее прочно сидит под железным каблучком. На работе у себя этот низенький толстячок — важный начальник, а в реальной жизни — тюфяк тюфяком.
Кажись, и наш молодожен Толик таким скоро станет. Не далее как сегодня с утра я спросонья слышал, как Юлька орет на него в коридоре. То ли зубной порошок не так закрыл, то ли брюки неправильно гладил. А может, дышал не как положено, а через раз. Быстро как-то любовная лодка разбилась о быт.
— Видишь ли, Эдик… — начал Михаил Кондратьевич издалека.
А потом Настиного папу будто прорвало. Будто он давно хотел что-то сказать, но никак не решался.
— Ни в чем ты не виноват! — решительно сказал Михаил Кондратьевич. — Это супруга моя, Настя, Анастасия Андреевна, то есть, все решила.
— А другая Настя — та, которая дочка Ваша, стало быть, уже ничего не решает в свои девятнадцать? — не особо церемонясь и не сдерживая презрения, перебил я его. — Двойные какие-то стандарты в Вашей семье, Михаил Кондратьевич! — не особо церемонясь и не сдерживая презрения, перебил я его.
Михаил Кондратьевич не нашелся, что мне ответить. А я тем временем продолжал:
— За, пардон, найденные «резинки» в комнате Ваша супруга готова была меня со штанами вместе съесть! Будто сама их никогда не видела. А теперь, оказывается, поощряет сожительство дочери с этим… неважно, с кем. Не кажется ли Вам это странным?
— Да «резинки» — это просто повод! — воскликнул Михаил Кондратьевич. Он, человек, родившийся еще при «старом режиме», а потом воспитывавшийся в обществе, где зачастую даже говорить про «это» считалось неприличным, покраснел от смущения при упоминании об изделии № 2.
— Это как так? — опешил я.
— Да так! Есть у меня на работе… сослуживец один, — будто нехотя начал Михаил Кондратьевич. — Вернулся не так давно из зарубежной командировки. Сынок его в МГИМО учится.
— И что? — брезгливо спросил я. К «золотой молодежи» меня давно уже было «такое себе» отношение — еще после вынужденного знакомства с мажором Филиппом. Да и рассказы Толика об истории Лиды и Фреда-Федечки тоже симпатии не добавляли.
— В общем, — продолжал тянуть резину несостоявшийся тесть. — В гости я его пригласил. Так, поболтать за жизнь, рассказать о поездке, о том, о сем… Настя моя как услышала про «забугорную» жизнь, так и загорелась. Весь вечер от Семеновича не отлипала. «Что, как, зачем, а почем там одежда, а как там люди живут?».
— Так же, как и у нас! — непроизвольно вырвалось у меня. — В чем-то лучше, в чем-то хуже. Трава там не зеленее.
В свои двадцать с небольшим я, конечно, не успел еще поработать за границей. Я, признаться, до своего первого путешествия в СССР вообще нигде не работал. Махинации со ставками не в счет.
Просто была возможность пожить за рубежом. Не пять лет, конечно, но и не месяц. Маменька когда-то вознамерилась сделать из меня англичанина и уговорила папу отправить меня на год в Америку — когда я перешел в одиннадцатый класс. Уезжал я, окрыленный, полный предвкушений и надежд.
