Варяги шли гурьбой — сильные, закопчённые, их лица раскраснелись от жара и усталости. Они волокли новые туши к кострам, в руках блестели ножи, топоры. По сырой земле тянулись борозды — следы крови, перетёртые пучки шерсти, обломки костей. Служители у костра подбрасывали поленья, чёрные искры поднимались вверх, исчезая в дыму, на секунду становясь похожими на рой насекомых. Возле идола суетились жрецы — их одежды из белых давно стали серыми, на лицах проступила копоть, губы трескались от жара.
Кира стояла у открытого окна, прижав плечо к скрипучей ставне, не отводила взгляда от происходящего. Воздух был горячий, сухой, с каждым вдохом жёг горло — в нём чувствовалась соль, терпкая и резкая, как будто река испарялась прямо здесь, оставляя горечь на языке. От долгого стояния по ногам ползла усталость, но уйти она не могла — не отпускала тревога, не давала повернуться спиной.
Под холмом, у подножья, медленно собирались люди. Их было всё больше: одни стояли с краю, другие сгрудились у костров, дети ютились за спинами взрослых. В воздухе не было привычной молитвы, не слышно было песен или обычных разговоров. То, что шло снизу, был ропот — тягучий, как летний гром на горизонте, низкий и тревожный. Мужчины переговаривались вполголоса, кто-то давился кашлем, кто-то, наоборот, смотрел в сторону, стараясь не встречаться взглядами ни с соседями, ни с самим капищем.
Ропот этот нарастал, будто волна готовилась обрушиться, и Кира слышала в нём не просьбы к богам, а что-то иное — усталость, страх, недовольство. Каждый новый голос добавлял глухую, тяжёлую ноту в этот хор. Казалось, что дым — это не только след жертвоприношения, но и признак чего-то другого, чего-то, что росло с каждым часом: недоверие, растущее в людских сердцах, злость, сдавливающая горло, и тревога, которая не уходит даже с ночной прохладой.
— Они опять тащат, — сказал кто-то внизу. Голос был молодым, срывающимся.
— Тащат, потому что князь велел, — ответил другой, старше. — Что ему? Ему боги шепчут. А нам дышать этим.
— Сказали, что мало крови. Мало! — третий кашлянул и плюнул. — Да пусть сами себя режут, раз мало.
— Тише говори, — прошипел первый. — Волхвы услышат — тебя и срежут.
Кира прикрыла ставню ладонью.
— Княгиня, — раздался тихий голос у двери. Молодая служанка, лицо серое от копоти, глаза красные. — Внизу говорят… ну… говорят, что боги сердятся из-за неверных в доме.
— Кто говорит?
— Да люди… да волхвы тоже. Я слышала утром. Они на площади говорили, что если князь очистит дом, дым рассеется.
— Очистит? — Кира прищурилась. — Как они это понимают?
Служанка опустила глаза.
— Ну… что некоторые не служат богам. Не ходят на капище. Что это тянет зло в дом.
— Имя говорили? — спросила Кира тихо.
Девушка сглотнула.
— Говорили… что чужие. Что пришлые. Что не рождённые под Перуном.
Кира тихо выдохнула, чувствуя, как в груди нарастает холод, не похожий на обычную тревогу — этот холод медленно поднимался к горлу, сжимал внутри, не давая вдохнуть глубоко. Она крепче прижалась к оконной раме, пальцы вцепились в грубое дерево, ногти впились в кору, как будто можно было так удержать себя на плаву.
В мыслях у неё вспыхнуло: «Они ищут виноватых. Им нужно кого-то указать. Они не остановятся, пока не найдут первого удобного, того, на кого можно обрушить всё, что копилось эти дни». Сердце в этот момент словно обледенело — слишком знакомо было это ощущение, когда толпа ищет цель.
Снизу донёсся новый всплеск криков — теперь громче, резче, чем раньше. Кто-то, не стесняясь, спорил прямо на виду у остальных. Голоса срывались: один кричал, другой перебивал, третий уже почти визжал, захлёбываясь словами и злобой. В их голосах звучал страх, напряжение, растущая ярость, смешанная с отчаянием.
— Он сказал, что завтра ещё будут! Ещё! Да куда уже? Куда?!
— Молчи, дурень! Хочешь, чтоб тебя к столбу привели?!
— Да пусть ведут! Я лучше к столбу, чем так дышать!
Кира снова подняла глаза, глядя вниз сквозь дрожащую, вязкую пелену дыма. Серо-чёрная масса стелилась по воздуху, медленно просачивалась в терем сквозь открытые ставни, оседала на стенах, цеплялась к одежде. Казалось, дым этот был не просто следом от костров — он становился живым, чужим существом, которое проникает в дом, вдыхает за всех, медленно затягивает тугую петлю вокруг каждого, кто оказался внутри. Воздух стал ещё суше, в горле скребло, на зубах ощущалась зола.
Снизу ропот усиливался, в нём слышался всё тот же страх, острые нотки злости, растущая нетерпимость. Лица у людей становились суровее, кто-то показывал на кого-то пальцем, кто-то уходил в сторону, стараясь раствориться в толпе. Но толпа уже начала жить по своим законам — она искала выход, искала жертву.
В этот момент дверь за спиной Киры распахнулась резким, почти агрессивным движением. Стук ударил о стену, древесная пыль осыпалась с косяка. На пороге стоял молодой дружинник: лицо перепачкано сажей, щеки вспыхнули от жары, волосы растрёпаны, пахли костром и гарью. Рубаха висела влажной тряпкой, на руках свежие порезы и тёмные пятна от крови — чужой или своей, не разобрать.
Он тяжело дышал, в груди шумело от бега, но говорил быстро, срывающимся голосом — слова словно сами вырывались наружу, не давая ему отдышаться:
— Княгиня… вы лучше не выходите к холму. Там нехорошо.
— Что значит «нехорошо»? — спросила Кира.
Он смял шапку в руках.
— Народ злится. На князя, на волхвов, на всех. И на вас тоже. Не все, но есть такие. Говорят, что князь ослабел после того, как женился на чужой. Что богам не нравится.
Кира смотрела прямо на него.
— А ты веришь в это?
— Я не знаю. Я вижу дым. Я вижу, что старики боятся выйти из хат. Я вижу, что дети плачут. А волхвы кричат, что это море крови мало. Я не знаю, княгиня.
— Понятно, — сказала она.
Он уже разворачивался, но Кира окликнула.
— Что народ говорит о князе?
Дружинник помедлил, потом всё же сказал.
— Говорят, что он стал как Перун. Или думает, что стал. Что слышит только жрецов. Что гневается на всех подряд. И что, если так пойдёт дальше, то Киев сгорит раньше, чем враг придёт.
Он ушёл так же резко, как появился, бросив последний взгляд через плечо — усталый, полный напряжения, будто надеялся, что кто-то найдёт решение вместо него. Дверь хлопнула, пропуская внутрь новый поток дыма, и снова комната наполнилась горячим, тяжёлым воздухом. На миг показалось, что с его уходом стало ещё тише, как будто ожидание только усилилось.
Кира осталась у окна. Пальцы её всё ещё лежали на холодном камне подоконника, ногти впивались в шероховатую поверхность, словно этот уступ был единственной опорой во всём шатком, зыбком мире. Холод уходил по руке вверх, смешивался с тем морозом, что уже застрял в груди.
Она смотрела вниз, не мигая, глаза её слезились от дыма и усталости, но взгляд не становился мягче. Внизу на площади всё бурлило сильнее: люди уже не просто шептались и прятались за чужими спинами, а спорили громко, на взводе, будто каждое слово было последней каплей терпения.
— Волхвы нас хотят запугать! — кричал кто-то.
— Это князь так решил! — ему отвечали.
— Князь слушает волхвов, значит, и он виноват!
— Заткнись! Не нашего ума дело!
— А чьего ума?! Мы дышим этим дымом!
Кира закрыла глаза, позволяя шуму и крикам внизу на миг исчезнуть, раствориться за плёнкой век. Дым подступал к лицу, царапал горло, садился на ресницы, но так было легче — без зрелища толпы, без лиц, в которых застыли тревога и злость. В темноте под веками всё смешалось: топорный звон, голос жреца, ропот под холмом, тяжёлое дыхание дружинника.
Сзади послышался осторожный, тихий голос — глухой, будто пришедший из другого времени. То был один из старых слуг, тех, кого помнили ещё при Святославе. Он ступал неслышно, тень его скользнула по полу, не потревожив ни единого сучка.
— Княгиня… если народ так шумит… это плохо кончится. Много дыма — мало ума. Так старики говорят.
