— Старики правы, — сказала Кира. — Что ещё слышал?
— Волхвы шепчут, что боги укажут виновного. Что будет знак. Что скоро начнут искать по всему Киеву, кто мешает огню очиститься.
Кира медленно открыла глаза.
— Они ищут жертву, — сказала она. — Потому что дым стал слишком густым, и им нужен тот, кого можно бросить в пламя. Чтобы отвлечь народ.
Слуга кивнул.
— И боюсь, что выберут не самого удобного. А самого заметного.
Кира сделала шаг вперёд, не слушая ни уговоров, ни собственную усталость. Остановилась вплотную к окну — так, что плечом почти коснулась каменного откоса. От дыма некуда было деться: он стелился по подоконнику, тянулся тонкими струями к её лицу, цеплялся за волосы, лез под одежду, пропитывал всё вокруг. Казалось, этот дым был живым — чужой, навязчивый, он будто знал, к кому тянется, кого хочет заглушить первым.
Горячий воздух обжигал ноздри, заставлял часто моргать, слёзы жгли глаза, но Кира не отступала. Внизу под холмом толпа шумела всё сильнее: теперь там спорили уже не только мужчины, но и мальчики-подростки выкрикивали что-то, подбадривая друг друга, омеги звали детей к себе, чтобы спрятать их за спинами. Крики поднимались выше, отражались в стенах, сливались с дымом в одно тревожное, неумолимое движение.
Она чувствовала, как с каждым вдохом вместе с этим дымом в неё входит весь страх и тревога этого утра. Плечи напряглись, пальцы снова сжались на подоконнике.
«Ещё немного — и всё это прорвётся наружу».
Но уйти она не могла. Стояла, вбирая в себя тяжёлый, вязкий запах беды, не в силах ни смотреть, ни отворачиваться, будто только так можно остаться хоть с какой-то правдой посреди бушующего зла.
— Я знаю, — сказала она. — У жрецов есть имена, которые им не нравятся. И моё — одно из них.
— Княгиня, если дело дойдёт до… ну… если они решат на вас показать пальцем — скажите. Я не один. Есть люди, которые не дадут вас увести.
— На сколько людей ты рассчитываешь? Двое? Трое? Против волхвов, против толпы?
Он покраснел.
— Ну… я просто хотел сказать, что…
— Я знаю, — прервала она мягко. — Спасибо.
Снизу, где толпа сжималась вокруг капища, вдруг прорезался новый звук — сначала едва уловимый, потом всё громче, всё мощнее. Это было не пение в привычном смысле: тяжёлый, густой хор, низкий, с хрипотцой, будто сам холм начал дышать, издавать глухой рев. Голоса вздымались и опадали, переплетались в одну, тревожную, животную мелодию.
Жрецы начали обряд. Их фигуры выделялись даже в дыму — белые одежды на фоне копоти казались призрачными, неестественными, лица были скрыты в тени, но движения рук и силуэты запоминались сразу. Они шли вокруг идола, выстукивали ритм по жертвенным доскам, выкрикивали протяжные, незнакомые слова, будто призывали кого-то не отсюда, кого-то, кто уже давно забыл о людях.
Пение тяжело оседало на слух — в нём было больше угрозы, чем молитвы, больше требовательного ожидания, чем надежды. Иногда в хоре выделялся один голос, хриплый, почти звериный, потом снова все тонули в общем гуле. Толпа притихла — каждый ловил эти звуки по-своему: кто-то вжимался в землю, кто-то, наоборот, поднимал голову, чтобы не упустить ни слова. Даже дети, почувствовав, что происходит что-то важное и страшное, замолкли и прижались к своим.
Дым становился ещё плотнее, казалось, что этот странный, чужой обряд способен сделать воздух неподвижным. С каждым новым вздохом Кира чувствовала, как пение жрецов проникает в тело, ложится холодом на спину, вызывает дрожь где-то глубоко под кожей. Она стояла и слушала, будто боялась пропустить нечто главное — то, что могло изменить весь этот день, всю эту жизнь.
— Смотрите! — кто-то кричал. — Они ещё тушу несут!
— Да сколько можно?!
— Перун велел!
— Перун, Перун… А мы чем дышать будем?!
Кира долго смотрела, как дым ползёт к городу, как волна тёмного моря, не спеша, но неумолимо. В этом движении было что-то болезненно знакомое — как в те дни, когда в селе начиналась зараза: никто ещё не верит, а воздух уже тяжелее, люди становятся тише, каждый жест настораживает.
«Это не гроза, — отстранённо мелькнуло у неё в мыслях. — Это начало конца языческой Руси. Я это знаю. Они — нет. Даже Владимир… он ещё не видит».
Она резко, почти с досадой, захлопнула ставню, будто могла этим отгородиться от всего, что пришло с холма. Доски глухо стукнулись друг о друга, свет в комнате стал жёлто-серым, приглушённым. Но даже так в воздухе осталась вязкая, горькая тяжесть дыма — тот же запах, та же тьма, только теперь невидимая.
Кира знала: можно закрыть окна, задвинуть двери, спрятаться за толстыми стенами — дым всё равно найдёт дорогу. Он войдёт не через щели — через людей, через их страхи, через шёпот, которым теперь перебрасываются даже самые верные. Страх этот не растает до рассвета — он останется в каждом взгляде, в каждом слове.
В этот день Киев впервые почувствовал, что князь стал чужим. Его слово уже не звучало как воля человека — оно стало эхом чужих голосов, оно стягивалось и твердело, становилось не его, а чего-то другого. Он всё больше слушал не людей, а тех, кто стоял у капища, тех, кто пел этим голосом — тяжёлым, чужим, неумолимым.
А этим голосам требовалось только одно — кровь, всё больше и больше. Теперь каждый в городе понимал это по-своему, но ни у кого уже не было уверенности, что завтра всё останется как прежде. Даже те, кто не смел думать, чувствовали — дым проник и остался, будто метка на руке. И всё это уже нельзя было остановить ни словом, ни дверью, ни даже железом.
Глава 78. Первая кровь у подножия
Кира не двигалась, только крепче сжала края ставни двумя пальцами — так, что суставы побелели, а ногти врезались в дерево. За окном волны дыма ползли по воздуху, висели между городом и холмом плотным, тяжёлым покрывалом. Запах горячей крови становился всё ощутимее, будто весь мир наполнили забитые скотобойни и костры.
Вдруг тишина лопнула, будто натянутая кожа — хриплый крик резанул воздух, сразу второй, ещё более срывающийся, и третий, высокий, как рвущаяся струна. Эти крики разошлись по всему двору, пронеслись по улицам, ударили в каменные стены и затаились под крышей терема.
Кира вздрогнула — плечи поднялись сами собой, холод пробежал по спине. Она застыла, не в силах сделать ни шагу, ни вздоха. В голове стучало: «Это уже не ропот. Это боль. Настоящая, неотменимая». Всё в доме будто стало тише, застыв в ожидании новых звуков.
У стены девушка, сидевшая за прялкой, дернулась — пряжа выскользнула из пальцев, веретено покатилось по полу, ударилось о камень и замерло в углу, не докатившись до порога. В её глазах мелькнула испуганная догадка, губы сложились в беззвучное «нет».
В этот момент в комнату почти влетела служанка, едва не споткнувшись о порог. Она зацепилась за косяк обеими руками, дыхание сбилось, платок сполз набок, волосы спутались, прилипли к вспотевшему лбу. На бледном лице читалась паника, губы дрожали, а глаза смотрели не на Кирy, а куда-то сквозь неё — будто искали, к кому можно прибежать за помощью или хотя бы за объяснением, что делать, когда город наполнился чужой, ни на что не похожей болью.
— Княгиня… там… на холме… они…
— Говори толком, — тихо сказала Кира, не отходя от окна. — Что случилось.
Служанка судорожно сглотнула.
— Жертва… уже… всё. Они уже начали.
С холма до самой глубины терема докатился низкий, глухой удар — словно сбросили вниз огромный камень или повалили дерево, и земля содрогнулась от этого падения. Звук был тяжёлый, влажный, с отголоском чего-то хрупкого — так ломаются большие кости, так с хрустом ломается свежий ствол. В этот миг даже дым будто стал тише, осел, будто прислушиваясь к новой беде.
За этим ударом, почти сразу, раздался новый крик — короткий, отчаянный, как вспышка. Не вопль — именно крик, мгновенный, перерезающий весь шум и воздух вокруг, настолько резкий, что казалось: им можно было бы разрубить день пополам. Он прокатился по площади, по домам, по дворам, споткнулся о стены, замер в щелях под крышами.
