Напряжение в воздухе сгустилось. Не обращая внимания на исчезновение стражника, Крид с ещё большей решимостью двинулся дальше. Следующая дверь, массивная, из тёмного дуба, с глухим ударом поддалась его мощному пинку. И вот он уже в кабинете Огаста О’Даля. Кабинет поражал роскошью. Высокие готические окна пронизывал мягкий свет, освещая богато украшенную мебель из тёмного дерева, дорогие ковры и фрески на потолке. В воздухе витали ароматы старых книг, дорогого табака и едва уловимой, но ощутимой смеси благовоний, как признак того, что здесь хранятся не только власть и богатство, но и тайны. На массивном столе лежали раскрытые документы, перья, чернильницы и несколько изящных трубок. Остановившись на пороге, Крид окинул кабинет оценивающим взглядом, словно хищник, приготовившийся к броску. В его глазах горел холодный огонь, и цель была уже совсем близка.
В кабинете витал аромат старой кожи, полированного дерева и чего-то неуловимого, что словно намекало на тайны, скрытые за толстыми дубовыми стенами… Правитель Сполето, Огаст, сидел за массивным столом. Невысокий, но внушительный, он напоминал скалу посреди бушующего моря. Его лицо отражало сложную родословную: валлийско-ирландские черты, глубокие морщины вокруг проницательных глаз цвета штормового моря, прямой, резко очерченный римский нос — всё это создавало запоминающийся образ. Короткие русые волосы подчеркивали его энергичность. Он сам утверждал о происхождении от первых королей холмов, и в его осанке чувствовалась гордость, уверенность в своем праве на власть.
Блестящие миланские доспехи сидели на нем, как вторая кожа, но шлем был сброшен — знак расслабленности или, возможно, небрежной уверенности. На столе среди писем, перьев и чернильниц лежал небольшой молот, испачканный свежей кровью. Этот броский предмет резко выделялся на фоне роскоши, недвусмысленно свидетельствуя о характере своего владельца. Вероятно, молот служил и оружием, и символом власти Огаста, отражая его бескомпромиссное правление.
Появление Крида вызвало у Огаста вспышку гнева, мгновенно сменившуюся холодной, скрытой оценкой. Взвесив ситуацию, Огаст без лишних слов кивнул на кресло, молчаливо приглашая к разговору. В его жесте не было ни приветствия, ни угрозы — лишь спокойное ожидание дальнейших событий.
— Где Бель? — прошипел Крид, и его тихий голос пронзил тишину кабинета, словно острый кинжал. — И что случилось с собором? — вторая часть вопроса звучала уже как угроза; в низком, напряжённом тоне слышались тревога и гнев. Крид пристально изучал Огаста, его взгляд был пронизывающим, словно он пытался проникнуть в мысли собеседника, выявить ложь или скрытые детали. Молчание Огаста, казалось, длилось бесконечно, и это молчание говорило больше, чем любые слова.
В глазах Огаста бушевала внутренняя борьба. Желание схватить окровавленный молот, лежащий на столе, было очевидным, почти осязаемым. Мышцы его рук напряглись, пальцы сжались в кулак, но он сдерживался, подавляя порыв к поспешным действиям. На лице сменялись гнев, страх и глубокое разочарование. Он стиснул зубы, сдерживая ярость, которая могла разрушить все его планы. Наконец, после долгой паузы, из груди вырвался тяжёлый вздох — вздох усталости, отчаяния и бессилия, похожий на скрип старых балок под тяжестью невзгод. Этот вздох сломил напряженное молчание, как бы признавая поражение в немой схватке с самим собой. И только после этого Огаст был готов говорить — или, возможно, к чему-то большему.
— Культисты… — Огаст презрительно фыркнул. — Чёртовы культисты, в самом сердце нашего города! — Его голос сорвался на яростный рык; он резко поднялся из-за стола, движения были нервными, словно он сам не верил в собственные слова. — Они напали на Рождество! Представляешь? На Рождество! — В его голосе звучали не только гнев, но и глубокая боль. — Насколько им плевать на власть, на всё, что мы строили годами⁈ — Он жестом указал на окровавленный молот, подчеркивая бессилие и отчаяние.
Опустившись обратно в кресло, он оставался напряжённым, словно готовым к броску. Тяжёлый вздох вырвался из его груди, разбивая тишину на осколки отчаяния.
— Они ищут силы… покровителей… — пробормотал он почти беззвучно, словно разговаривая с самим собой. Его взгляд застыл в одной точке, он видел призраков прошлого. — Пока мы воевали… наши дети… — Он замялся, подбирая слова. — Наши дети, не видевшие ужасов войны, те, кто должны были жить в мире и радости, нашли убежище в этом проклятом культе… — Его слова прервал скрип стиснутых зубов. Сжатые кулаки говорили не только о ярости, но и о безысходности. Он был разбит не врагом на поле боя, а врагом внутри собственных стен, врагом, которого сам же и взрастил.
— Мне нет дела до твоих хлопот, мэр. — Голос Крида был спокоен, но в нём уже чувствовалась сталь. — Где Бель? — Этот вопрос прозвучал резче, в нём уже не было скрытого напряжения, он был прям, жесток и требовал немедленного ответа. Огаст резко вжался в кресло, словно от невидимого удара. Его фигура буквально съёжилась, он стал выглядеть меньше, слабее, чем мгновение назад. Его прежняя уверенность исчезла, уступив место страху, осязаемому и ужасающему.
— Где Аннабель? — Крид сделал шаг вперед, его тень упала на мэра, еще больше сдавливая его, заставляя чувствовать себя загнанным в угол зверем. Его голос стал ниже, но приобрел новую, еще более опасную интонацию. Он находился теперь в нескольких сантиметрах от Огаста, его взгляд был холодным, не отражающим никаких эмоций, только целеустремленность и неизбежность.
Воздух между ними сгустился, наполнившись напряжением, осязаемым и давящим, словно твердая стенка. Огаст еще сильнее съёжился, стараясь стать невидимым, раствориться в своём же кресле. Его взгляд был устремлён в пол, он не встречал взгляд Крида, словно пытаясь избежать неизбежного контакта, контакта не только взглядов, но и судеб. Молчание тянулось, но теперь это было не молчание вызова, а молчание полного поражения. Огаст был сломлен, и его страх был осязаем, видим даже без слов.
— Культисты, Виктор Иоанович. Культисты, — Огаст пробормотал что-то невнятное, его голос был тихим и безжизненным, слова звучали словно из недр его души, как из узкого горлышка бутылки. Он выглядел как марионетка, лишённая воли, а его слова были лишены всякого смысла и силы.
— КУЛЬТИСТЫ⁈ — Крид взорвался, словно услышав это впервые, его рык пронзил кабинет, словно удар молнии. Он вскочил с кресла, его тело наполнилось яростью, готовой разрушить всё на своём пути. — ТЫ ГОВОРИШЬ О КУЛЬТИСТАХ, КАК БУДТО ЭТО КАКОЕ-ТО МЕЛКОЕ НЕУДОБСТВО⁈ — Его голос был наполнен свинцовым гневом, каждое слово было ударом в лицо бессильного мэра. В этот же миг, будто в ответ на его взбесившийся гнев, все свечи в кабинете вспыхнули резким, адским синим пламенем, выстреливая вверх на метр, заполняя комнату нереальным, призрачным светом. Пламя дрожало и колыхалось, как живое, отражая бешенство Крида и отчаяние мэра.
Огаст, словно парализованный вспышкой сверхъестественного огня, вцепился в подлокотники кресла, его тело сотрясалось от ужаса. Мэр закашлялся, и его голос с трудом прорывался сквозь смятение. Он начал бормотать молитву на латыни, слова сливались в один бессвязный поток — попытку убежать от реальности, укрыться в убежище веры перед лицом неумолимой правды. Его молитва была отчаянной попыткой удержаться на плаву, не утонуть в океане страха и бессилия, который его окружал. Но синее пламя свечей не утихало, оставаясь жутким, непрекращающимся свидетельством его поражения, и его молитва походила на беспомощное шептание на ветру.
— Что они сделали с Бель? — вопрос Крида прозвучал спокойно, холодно, как лёд. Синее пламя свечей, бушевавшее мгновение назад, внезапно погасло, оставив после себя только густую тьму, подчёркивающую напряжение момента. Комната погрузилась в полумрак, в котором фигура Крида казалась ещё более грозной, а дрожь Огаста — ещё более заметной. Тишина затянулась, словно пропасть между двумя мирами. Крид ждал, не торопясь, с терпением хищника, приготовившегося к долгой осаде.
