Огаст продолжал дрожать, как листок на ветру. Его прежняя робость сменилась неким тупым отчаянием, он был сломлен и готов рассказать всё, что знает, лишь бы унять адский огонь, кипевший у Крида в груди. Его взгляд был устремлён в пол, он не смел поднять глаза на Виктора. В этой полной мрака комнате он казался ещё более беспомощным, ещё более маленьким, чем прежде. Но его ответ был внезапно чётким, ясный и не оставляющий сомнения в его правдивости.
— Они увели всю паству… и мать-настоятельницу… — его голос был ровным, почти безжизненным, как будто он читал готовую речь. — … в заброшенный рудник Морньяно. — Он проговорил это спокойно, не торопясь, словно понимал что только правда может спасти его теперь, и потому даже не попытался украсить или смягчить свою историю. Слова прозвучали резко, словно выстрел, разрывая тяжёлую тишину кабинета. В этом резком звуке Крид услышал не только сухие факты, но и что-то ещё: признание в бессилии, приговор и отчаянную надежду на помилование.
Слово «ничтожество», оброненное Кридом, прозвучало как приговор. Холодное, резкое, оно повисло в воздухе, словно осколок льда, отражая полное презрение к Огасту и его бессилию. Крид не стал задерживаться, не оглядывался на дрожащего мэра. Его фигура, прямая и непреклонная, резко контрастировала с съёжившейся формой Огаста, спрятавшегося в своём кресле, словно пытающегося стать невидимым. Крид просто развернулся и покинул кабинет, оставив Огаста наедине со своим страхом и ожиданием расплаты.
Дверь за ним захлопнулась с глухим ударом, но тишина в ратуше продлилась недолго. За ней последовало глубокое, резкое обращение Крида, пронзившее каменные коридоры здания и эхом разнесшееся по всем его залам. Это уже был не спокойный, взвешенный тон, а могучий голос воина, полный ярости и непреклонной решимости. Его слова были приказом, не терпевшим сомнений и отлагательств. В них слышалась бескомпромиссная воля к победе, способная сломить любое сопротивление.
— Бернард! — прогремел Крид, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Собирай стражу немедленно! — Он сделал паузу, чтобы его слова улеглись в ушах всех присутствующих. — Мы идём очищать город! Мы идём на охоту на безбожников и еретиков! — Его голос был наполнен справедливым гневом и железной решимостью. Это было объявление войны, и в этом призыве слышалась не только угроза, но и обещание наказания для тех, кто посмеет противостоять ему. В ратуше сразу зашевелились, воздух наполнился напряжением, ожиданием неизбежного столкновения с тьмой. Охота началась.
Каменные своды холла ратуши гудели от недавнего приказа Крида. Воздух, еще не успевший освободиться от эха его голоса, дрожал от напряжения. Чиновники суетились, стража собиралась в неряшливые группы, шепот и торопливые шаги свидетельствовали о наступающем беспорядке. Тень надвигающейся бури легла на всё здание. В этом хаосе, среди суматохи и неразберихи, появился он.
Дверь в холл распахнулась с глухим ударом, и на пороге появился Бернард. Высокий, широкоплечий умбриец, настоящий сын своей земли, он был идеальным воплощением силы и мощи. На нём блестели тяжелые латы, отполированные до зеркального блеска, — доспехи рыцаря, прошедшего не одну битву. Они защищали его тело, но не скрывали его мускулистого тела, готового к боевым действиям. В его руках лежал массивный двуручный меч, его стальное лезвие сверкало, готовясь пролить кровь врагов.
Бернард остановился на пороге, его взгляд охватил собравшихся стражников, оценивая их готовность к бою. Его походка была твердой и уверенной, не торопливой, но и не медленной. В ней чувствовалась сдержанная сила, спокойствие перед бурей.
Воин не произнес ни слова, но его присутствие само по себе было приказом к действию. Этот приказ выражался не в словах, а в силе и готовности к битве, которые он излучал. Медленно и целенаправленно он начал продвигаться сквозь толпу, его фигура, словно гроза, возвышалась над всеми, наполняя холл ратуши властью и ожиданием неизбежного.
Остановившись перед Кридом, Бернард быстрым, точным движением снял шлем. Лицо угрюмого воина, освобожденное от шлема, словно древняя статуя, молниеносно обрело жизнь. Загар, подобный отполированной бронзе, подчёркивал резкость скул и глубину морщин, рассказывающих о множестве битв и лет, прожитых под палящим солнцем Италии. Морщины, словно карты извилистых горных дорог, веяли историей, не лишая лицо мужественной красоты. Рот, прямой и твёрдый, смягчался лёгкой игрой улыбки в уголках губ — улыбки не просто вежливой, а искренней, раскрывающей глубокое уважение и радость встречи с давним товарищем.
Тёмно-карие глаза, широко распахнутые, похожие на тёмную глубину вечернего неба, сияли ясностью и решимостью, не затемнённые ни страхом, ни сомнением. В них отражалась цель, ясная и незыблемая, как скала посреди бушующего моря. Это был взгляд воина, видевшего лицо смерти, но не поддавшегося ей, взгляд, который говорил о непоколебимой верности и готовности следовать за своим лидером в любую битву. Он смотрел на Крида с глубоким уважением, без слепого подчинения, только с верностью и готовностью слушаться.
— Рад вас снова видеть, господин Инквизитор, — его глубокий голос звучал спокойно и уважительно. — Приказывайте. — Бернард был крайне рад видеть старого друга.
Глава 4
Вечерний Сполето был окутан сумерками, которые придавали каменным стенам домов таинственный оттенок. Бернард, словно статуя, высеченная из мрамора, стоял среди уходящих в сумерки улочек, его доспехи отражали последние лучи заходящего солнца. Рядом с ним Крид, изучая странные символы, вырезанные на древней стене. Лицо Крида, бледное и напряженное, было сосредоточено на своей задаче. Тонкие пальцы инквизитора осторожно проводили по холодной поверхности камня, словно пытаясь извлечь из рунических знаков их темную сущность. Его тяжелый кузнечный молот, как символ рабочего правосудия и карающей руки Святой Церкви, висел на поясе.
Запах тошнотворной сладости, смешанный с затхлым ароматом старины, висел в воздухе. Это был запах ладана, искаженного какой-то нечистой примесью. Из дома на углу доносились приглушенные звуки, и Бернард уловил глубокий, тяжелый вздох, словно кто-то боролся с неслыханной болью. Его меч, отполированный до блеска, покоился в ножнах, но рука рыцаря была в постоянной готовности. Из частично разрушенного собора, глубоко и настойчиво, прозвучал звон колокола, словно предвещая грядущие события.
Оставив Бернарда у дома с отвратительным запахом, Крид направился к собору Святого Франциска. Каменный великан, возвышавшийся над городом, в сумерках казался ещё более грозным. Тяжёлые, богато украшенные резные двери, словно пасть чудовища, манили в свои тёмные глубины. Крид, привыкший к мраку и тайнам, не испытывал страха, но тревожное предчувствие сжимало его сердце. Раздавшийся ранее глухой гул колокола невольно отзывался в памяти. Это был не обычный вечерний звон.
Войдя в собор, Крид оказался в полумраке, освещённом лишь редким мерцанием свечей. Воздух был прохладный и влажный, пахнущий старым камнем и ладаном. Крид медленно прошёл по центральному нефу, взгляд скользил по тёмным аркам, по монументальным колоннам, словно в поисках чего-то скрытого, невидимого невооружённым глазом. Тишина была настолько глубокой, что он слышал собственное дыхание и биение сердца.
В глубине собора, у алтаря, он заметил фигуру — высокого, худощавого человека в тёмном плаще, стоявшего к нему спиной. Силуэт был расплывчатый, нечёткий в полумраке, но Крид узнал походку. Это был отец Бенедикт, главный священник собора, человек таинственный и загадочный, известный своей мудростью и «своеобразной» святостью. Однако Крид всегда чувствовал от него некую загадку, скрытую за маской благочестия.
Крид приближался медленно, осторожно, отмеряя каждый шаг. В тишине собора его шаги отдавали глухим эхом. Он остановился в нескольких шагах от отца Бенедикта, ожидая, когда тот обратит на него внимание. Воздух сгустился от напряжения, наполненный тайной, скрытой в сердце древнего собора.
