Кулак ударил неожиданно быстро.
Не размашисто, не красиво — коротко, резко, как удар по мясу. Костяшки врезались в лицо с глухим, тупым звуком. На мгновение всё вокруг будто стало ватным.
Потом вспыхнул белый свет — ослепляющий, выжигающий. Воздух исчез. Глаза не сразу поняли, что произошло; мозг запоздало догнал смысл, но тело уже отреагировало.
Брызнула кровь.
Тёплая, густая, она ударила в носоглотку металлическим привкусом. Кира качнулась, как будто пол ушёл из-под ног. Мир поплыл: красноватое дрожание лучины распалось на пятна, стену повело. Она не сразу поняла, что это её собственная кровь, что это её лицо сейчас ломит от удара, что боль ещё только поднимается — тяжёлая, жёсткая, распирающая.
А потом боль ударила, как волна.
Резкая, режущая, до звона в ушах. В носу сразу потекло — тёплое, липкое, плотное. Кира схватилась за лицо обеими руками, ладони мгновенно стали мокрыми. Она согнулась пополам, пытаясь удержаться на ногах, но ноги не слушались. Колени подломились, и она почти упала — опустилась резко, неловко, ударившись о край лавки бедром.
Её дыхание вырвалось хрипом — коротким, пустым. Она втягивала воздух через рот, но он был горячий и густой, пах мёдом и сыростью, и теперь ещё — кровью. Кровь стекала по пальцам, капала на пол, оставляя тёмные точки на досках.
Перед глазами всё ещё плавала белая вспышка. В голове шумело, как после удара по ушам. Она держала лицо руками, прижимала, будто могла так остановить и боль, и кровь, и то, что случилось. Плечи дрожали, но она не плакала — просто пыталась не упасть совсем, не потерять сознание.
Сверху, где-то над её согнутой спиной, стоял Владимир — тяжёлый, близкий, его дыхание было таким же неровным, резким. Но Кира в этот момент почти не видела его. Она видела только тёмный пол, свои руки в крови и понимание, пришедшее не словами, а телом: это уже не граница. Это то, что он теперь делает.
— Да не… не надо было… — Владимир прошептал, будто удивился сам себе. — Я… я не…
Он поднял руку, как будто хотел коснуться её, но Кира отпрянула. Дыхание её рвалось, кровь капала на пол — тёмные пятна на деревянных досках.
— Не подходи, — прошептала она, голос сорвался.
— Кира, я… я не хотел… да что ты… вставай… — он попытался взять её за плечо.
Она резко вывернулась, едва не упала снова, но удержалась за стену и отступила ещё дальше.
— Отойди! — прохрипела уже громче. — Не трогай!
Он застыл. Смотрел на свою руку — будто впервые видел, что это он ударил.
— Это… не я… — прошептал он. — Это… не то… я… я просто… ты понимаешь?.. у меня… всё… всё горит…
Кира подняла голову. Кровь текла по губам, по подбородку, капала на сорочку. В глазах стояли слёзы не от слабости — от чистой физической боли. От унижения — тоже.
— Знаешь, Владимир, — сказала она тихо, сипло. — Ты говоришь «это не я» каждый раз, как бьёшь меня.
Он открыл рот, но слова не вышли. Лишь какое-то бессильное:
— Кира… прошу… не так…
Она повернулась, пошатываясь, и пошла к двери. Левая рука на стене, правая крепко прижата к лицу. Попыталась вдохнуть через нос — резкая боль прошила череп, она едва не вскрикнула.
— Куда ты… стой… — он сделал шаг за ней.
Кира, прижимая руки к лицу, поспешно выпрямилась, словно тело само поняло: здесь нельзя задерживаться ни на миг. Она почти бегом выскочила из светлицы в тёмный, сырой коридор — подол задел дверной косяк, доски заскрипели, воздух сгустился. Дверь с грохотом ударилась о раму, звук раскатился по пустому переходу, отозвался в углах резким, металлическим эхом.
Тьма коридора приняла её, запах пыли и сырого дерева ударил в нос, кровь на руках быстро остывала. Она сбивалась на бег, спотыкалась о порог, но не оглядывалась. Каждый её шаг отдавался болью в лице, кровь щипала кожу, тяжело стучала в висках. Плечи вздрагивали — не от страха, а от того, что тело уже не могло вынести ни малейшей задержки, ни одного взгляда в спину.
В светлице остался Владимир.
Он стоял, не двигаясь, тяжело дышал, плечи поднимались и опускались неровно, будто он пытался наглотаться воздуха, которого не хватало. Руки дрожали, пальцы не слушались — даже кулаки были полурасслаблены, разжаты, как у человека, который только что что-то уронил и не знает, как это поднять.
Он провёл ладонью по лицу, привычным, почти автоматическим жестом — смахнуть пот, закрыть глаза, стереть то, что увидел. Но ладонь вдруг скользнула по щеке — по лицу размазалась свежая кровь, тёплая, липкая, пахнущая чужой болью. От этого прикосновения он вздрогнул: на коже осталась красная полоса, чужая, незнакомая.
И вдруг ноги его словно подкосились. Он не шагнул, не сел — именно опустился тяжело, обмякнув, как будто в один миг ушли все силы. Лавка скрипнула под тяжестью тела, дерево пожаловалось низким звуком. Он схватился за край доски, уронил голову на грудь, плечи повисли, дыхание снова сбилось.
Он остался один в комнате, где запах крови смешивался с мёдом, сыростью, стыдом. Где стены впитали всё — и шум пира, и глухую боль, и тот страх, который больше не отпустит никого.
— Я… не хотел… — выдохнул он в темноту. — Кира… ну не хотел же…
Он наклонился вперёд, сжал голову руками, покачался.
— Что я делаю… что… — он шептал, будто жаловался кому-то, кого рядом уже давно не было. — Она ж… она ж моя… зачем я… опять…
Он поднял голову, медленно, будто поднимая груз, и оглянулся через плечо, в сторону тёмного проёма, куда только что ушла Кира. Его глаза скользнули по лавке, по пустому полу, по тени у стены — будто он ждал, что она сейчас вернётся, войдёт, скажет что-то… Но светлица была пуста, в воздухе только дрожал её запах, примешанный к крови и мёду.
Владимир сидел сгорбившись, плечи ходили неровно, губы дрожали. Он прошептал почти беззвучно, одними губами, так, чтобы слова исчезли в тишине:
— Я же не злой… я просто… я… не умею… иначе…
Голос у него был тихий, с хрипотцой, почти детский в этот миг — как у человека, который впервые признаётся себе в том, что не хотел услышать. Он снова всхлипнул, плечи дёрнулись, дыхание сбилось. Ладони закрыли лицо, пальцы скользнули по щекам, размазывая остатки крови, мёда, злости и слёз. Всё смешалось в одну липкую, неотмываемую полосу.
За поворотом, в тёмном, сыром коридоре, Кира остановилась, прижалась спиной к холодной стене. Тело её дрожало от боли и усталости, но она стояла неподвижно, будто сама становилась частью камня. Кровь текла по губам, по подбородку, пальцы были липкие, ледяные.
Внутри у неё звучала мысль — не как крик, а как усталое, обескровленное знание: «Юноша или монстр… какая теперь разница…».
Она вытерла кровь тыльной стороной ладони — размазала по щеке, по подбородку, втиранием, как будто хотела стереть всё, что случилось, заглушить жжение. Сердце билось медленно, но упрямо, в каждом ударе был вызов — не злость, не страх, а твёрдое решение не останавливаться.
Она пошла дальше — не быстро, но твёрдо, каждым шагом прорезая этот тёмный, длинный коридор. Каждый шаг отдавался болью — по лицу, по ребрам, по коленям. Каждый вдох жёг рот железным вкусом.
Но она уже не останавливалась, не оглядывалась. Она знала: возврата больше нет. Всё, что было до этой ночи, закончилось. Вперёд — только дальше, только через эту боль, только сквозь тьму.
Кира сидела прямо на полу, прижавшись плечом к шероховатой стене светлицы. Голова была опущена, лоб почти касался коленей, волосы падали вперёд, прилипали к щекам. Из носа уже почти не текло, кровь на тряпке запеклась, потемнела, ткань стала тяжёлой, влажной и пахла сразу всем: кровью, потом, страхом. Пальцы её онемели от холода и усталости — они были не свои, деревянные, неуклюжие. Губы потрескались, и во рту всё ещё стоял горький, вязкий, металлический привкус, который не перебивался ни мёдом, ни водой.
В комнате царил полумрак: одна лучина догорала в железном держателе, давая едва живое, мерцающее освещение. Тени от стола, от лавки, от её согнутого тела ложились на пол и стены резкими, тревожными пятнами. Свет трепетал, как дыхание больного.
