Она глубоко вдохнула — медленно, через нос, осторожно, будто боялась, что резкое движение снова откроет кровь. Воздух царапнул горло, осел тяжестью в груди. Кира поднялась на ноги не сразу: сначала опёрлась ладонью о стену, потом выпрямилась, чувствуя, как тянет лицо, как пульсирует боль под кожей. Колени дрожали, но держали.
Она подошла ближе к двери — шаг за шагом, почти неслышно. Остановилась в полушаге. Не прикоснулась. Дерево было рядом, тёплое от чужого тела по ту сторону, но она не позволила себе этого жеста.
Голос вышел тихим, сорванным, будто его соскоблили с горла:
— Уходи.
Слово повисло в воздухе и тут же утонуло в тишине. Глухой, плотной, такой, в которой слышно собственное сердце. Она стояла, не дыша, прислушиваясь — не к шагам, а к тому, не рванётся ли дверь, не последует ли удар, крик, новая волна.
Он долго молчал.
Потом раздался короткий смешок — не смех, а жалкая, пустая тень его, с хрипотцой, с надломом.
— Ну… хоть сказала что-то…
Кира не ответила. Она смотрела в тёмную доску перед собой, будто там можно было найти опору.
Послышался глухой шорох — он поднимался с пола, опираясь ладонью о стену. Слышно было, как ткань скользнула по дереву, как он тяжело перевёл дыхание.
— Ладно… ладно… я уйду… — слова шли медленно, неровно, будто он собирал их по одному. — Но… но мы… мы поговорим потом. Ты… ты же знаешь… нельзя вот так… нельзя.
Он говорил это уже тише, больше себе, чем ей, словно убеждал, словно цеплялся за мысль, что ещё не всё потеряно, что можно вернуться и снова сделать вид, будто ничего не было.
Она молчала.
Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что любое слово стало бы ниткой, за которую он уцепился бы снова.
Шаги начали удаляться — медленные, тяжёлые. Каждый шаг отдавался в коридоре глухо, как удар по пустоте. Он шёл неровно, будто пол под ногами плыл. Потом шаги стали тише. Потом — совсем исчезли.
Тишина вернулась — но уже другая. Не та, что ждёт удара. Та, что остаётся после.
Кира прижалась лбом к дверному косяку. Дерево было прохладным, шероховатым, реальным. Она дышала коротко, рвано, будто только сейчас позволила себе вдохнуть по-настоящему. Плечи подрагивали, спина ныла, лицо жгло.
«Он не остановится. Никогда. Я должна быть сильнее. Ради сына».
Мысль была ровной, без истерики, как приказ самой себе.
Она медленно сползла по стене и села на пол. Поджала ноги, закрыла лицо руками. В этот момент она позволила себе то, чего не позволяла давно: два тихих, едва слышных вдоха, похожих на рыдания — короткие, сдавленные, такие, которые никто не услышит и никто не сможет использовать против неё.
Глава 80. Война как привычка
Грязь тянулась за пятками цепко, будто сама деревня не хотела отпускать никого из тех, кто ступал здесь утром, а теперь пробирался мимо мёртвых костров и ещё не остывших углей. На каждом шаге липкая земля хлюпала, прилипала к обуви, забивалась между пальцами, тянула вниз, в промозглую, мрачную глубину, где прошлое дня и кровь смешивались с дождём.
Кира осторожно шла вдоль края лагеря, где под навесами в котлах кипели травы и шелушились пузырями настои для раненных. Горький, тяжёлый запах лекарственных корней не перебивал ни смрад дыма, ни металлический, жгучий дух сгоревших крыш. Дым полз по воздуху тёмными клубами, врезался в лицо, лез в горло, садился в глазах.
Она вытерла ладонь о край плаща — ткань была мокрой, грязной, шероховатой. Пальцы не переставали дрожать, несмотря на усилия: то ли от холода, то ли от того, что в ушах всё ещё стоял звук крика и треска рушащихся стен.
Мимо пронеслись двое — за плечи тянули дружинника, лицо у него было бледное, перекошенное от боли, глаза закатывались к небу. След его крови тянулся по глине длинной полосой, и сразу же впитывался, будто сама земля жадно пила всё, что ещё оставалось живым. Один из подручных ругался громко, сипло, почти отчаянно, но слова растворялись в общем шуме. Кира инстинктивно прижала плащ к груди, сделала шаг в сторону, чтобы не мешать, и почувствовала, как по спине ползёт липкий холод — не от воздуха, а от того, что всё происходящее уже невозможно остановить.
Клубы дыма становились всё гуще, небо над деревней темнело, превращаясь в тяжёлый колпак, сквозь который даже крик уже не мог прорваться наружу. В лагере слышался стон, шорох перемещаемых тел, бульканье котлов и приглушённые звуки боли, которые никто больше не пытался спрятать.
— Ставьте сюда, — сказала Кира, показывая на настил из щитов.
Дружинник с рыжей бородой сплюнул в сторону.
— Да брось его, — сказал он второму. — Всё равно не доживёт.
— Я сказала: ставьте, — повторила Кира. Голос звучал ровно, но внутри дрогнуло.
— Да кому он… — начал рыжий.
— Ставьте, — и она так посмотрела, что оба молча подчинились.
Когда они ушли, раненый попытался заговорить.
— Кня… княгиня?
— Тихо, дыши, — сказала Кира и уже знала: не выживет. Кровь шла слишком быстро. «Могли бы и не тащить…» — мелькнула сухая мысль.
Резкий крик прорезал воздух, пронёсся над лагерем и утонул в дыму — такой крик узнаётся сразу: отчаянный, надрывный, будто человека режут на части и никто не слышит его мольбы. Кира вздрогнула, обернулась на звук. В глазах мелькнул огонь, деревья, в их просвете — фигура Владимира, высоко поднятая голова, лицо почти неразличимо под слоем грязи и копоти, но по походке, по манере держаться ясно: это он. Меч в руке, тяжёлый, влажный, как будто и он теперь стал частью тела. Владимир сделал резкий жест — махнул кому-то, коротко, повелительно, затем круто развернулся, направляясь к следующей избе. За ним тянулись двое помельче, послушно, не оглядываясь.
Кира задержала взгляд, а потом зажмурилась — на секунду, чтобы спрятаться от всего, что видела, и от того, что уже не отмыть никакой водой. Веки защипало, под пальцами кожа была солёная от пота и пыли. Она старалась не думать о звуках за спиной, но мир вокруг не давал ей возможности отвлечься даже на миг.
Слева поднялся шум: двое дружинников сцепились прямо на грязи, спорили громко, с резкими, отрывистыми движениями. Один махал руками, жесты были злыми, грязь летела с сапог, рукава в крови по локоть — неясно, его или чужой. Голоса срывались на хрип, спор был не о добыче, не о чести, а о чём-то более животном: кто виноват, кто спасёт, кто бросит первым.
Кира сжалась, стараясь стать меньше, незаметнее. Вокруг стоял тяжёлый запах — дым, кровь, мокрая земля и что-то сырое, тянущее от сгоревших стен. Лагерь жил своей войной: кто-то кричал, кто-то спорил, кто-то молча уносил раненого к котлам. Над всем этим — небо, уже не синее, а чёрное, с пятнами пепла, по которому летели искры, смешанные с криками и рыданиями.
— Я же сказал тебе, — кричал первый. — Эти ятвяги — как крысы! Умирают, но цепляются!
— Да он мальчишка был, — ответил второй. — Чего ты хотел-то? Чтобы он тебя благословил?
— Мне не мальчишка нужен! Мне дом нужен был. А он с факелом выбежал! Ты видел?!
— Видел, да. Потому что вы его дом горящей стрелой подожгли.
Первый плюнул.
— Да кому жалко-то?! Живут как свиньи.
Кира подошла ближе.
— Замолчите оба, — сказала. — Дайте воду.
— Чего? — оглянулся первый. — Кому воду-то? Трупу?
— Мне, — она протянула руку.
— Вот, держи. Только сама не падай. У нас тут ещё своих лечить…
— Ты бы свои руки сначала вымыл, — холодно бросила она.
Дружинник хотел было огрызнуться, уже развернул плечи, готовясь бросить резкое слово, но взгляд Киры остановил его. В её глазах было что-то жёсткое, неумолимое, такое, что не оставляло ни пространства для спора, ни даже для раздражения. Весь его пыл погас в один миг, и он отвернулся, зло вытер ладонью кровь с руки, буркнул что-то себе под нос и двинулся прочь по грязи, оставляя за собой цепочку бурых следов.
Из глубины деревни донёсся глухой, срывающийся рев — сначала одиночный, тяжёлый, потом ещё один, уже с надломом, как будто у кого-то вырвали крик из самого живота. За ними раздался тонкий визг — звериный, отчаянный, скользящий по нервам, пробирающий до дрожи. Эти звуки накрыли лагерь, прокатились волной, будто напоминая каждому, что всё происходящее — ещё не конец, а только продолжение.
