— Кира… — голос его стал глуше. — Не трогай сейчас Братислава. Не здесь. Не в походе.
— А когда? — спросила она. — Когда ты вернёшься и скажешь ему: «Сын, это мужская работа»? Ведь так будет, да?
— Мы поговорим, когда вернёмся. Не сейчас.
— Сейчас — лучшее время, — сказала она. — Потому что сейчас ты настоящий. Не в тереме, не под богами. А вот… вот такой.
Он бросил взгляд — усталый, злой.
— Я устал, — сказал он. — Я не собираюсь обсуждать мораль, когда на руках ещё кровь.
— А у меня она тоже есть, — сказала Кира. — Только я её не наношу — я смываю.
На миг всё стихло — даже деревья будто перестали скрипеть. Владимир смотрел на неё долго — слишком долго.
— Ты меня ненавидишь сейчас, да? — тихо спросил он.
— Я… — она запнулась, — я боюсь тебя.
— Бойся, — сказал он. — Это честно.
Владимир задержался на миг, будто собираясь что-то сказать или сделать, но ни взглядом, ни движением не дал ни малейшего знака. Затем повернулся, не оглянувшись, и медленно зашагал дальше — каждый шаг был тяжёлым, будто земля цеплялась за ноги, будто каждая пройденная сажень давалась с усилием. Плащ волочился по грязи, меч волочился по боку, и за его спиной оставалась только размытая полоса следов, которые тут же затягивала слякоть.
Он уходил, словно всё уже было сказано, всё решено, а остался только дым да гул в голове.
Олаф, стоявший неподалёку у шатра, выпрямился и медленно подошёл ближе. Его походка была неровной, тяжёлой, ноги вязли в грязи почти так же, как у князя, но в каждом шаге сквозила иная усталость — старая, прожитая, выученная годами. Он остановился рядом с Кирой, опёрся обеими руками на копьё, переводя дыхание. Лицо его было задумчивым, суровым, глаза бегло скользнули по Кире, по лагерю, по дороге, по исчезающему за дымом Владимиру.
В его молчаливом взгляде читалось всё, что нельзя было выговорить в эту ночь: тревога, стариковское понимание, невидимая тяжесть ответственности. Он ничего не спросил, не одобрил и не осудил — просто был рядом, как бывают рядом те, кто знает цену чужому молчанию и никогда не вмешается первым.
Дым стлался над лагерем густым слоем, крики стихли, но где-то далеко всё ещё потрескивал огонь. Кира почувствовала, что рядом с Олафом стоять чуть легче, будто часть его силы и привычки переносить самое трудное незаметно переходила к ней.
— Ты смелая дура, — сказал он. — Но дура всё равно.
— Спасибо, — выдохнула Кира.
— Не за что. — Он потер щеку. — Только учти: если он сегодня сдержался — это не навсегда.
— Я знаю, — тихо ответила она.
Шатёр был набит до предела: между низкими лавками и брошенными на пол тюфяками почти не оставалось прохода. Солдаты, крестьяне, раненые — все перемешались в один глухой, усталый людской гомон. Кто-то дремал, свернувшись калачиком, кто-то стонал, зажав простыню в зубах, кто-то тянулся за водой и тут же ронял кружку, потому что пальцы не слушались после долгих часов боя или лихорадки. Воздух здесь был неподъёмным — тяжёлый, горячий, вязкий. Он пах гноем, кровью, застарелым потом, чуть сладковатой лихорадкой и ещё — раскалённым железом, которым только что выжгли чью-то рану у входа.
Сквозь эту смрадную толщу тянулся чуть заметный свежий запах травы: Кира снова и снова бросала охапки только что собранных стеблей, листьев, полевых цветов в котёл с кипящей водой. Трава в этом жару сразу темнела, оседала на дно, но на несколько минут забивала вонь, будто закрывала чужую боль самой собой.
Она стояла у очага с медным котлом, обхватив ковш горячими ладонями. Опустила его в кипяток, выждала, пока пар не скрыл всё вокруг пеленой, и только тогда позволила себе выдохнуть. Ополоснула руки в воде до того, что кожа на пальцах покраснела, стала будто бы не своей, чужой. Тепло жгло, но в этом было что-то успокаивающее: сколь бы вокруг ни ревел и стонал шатёр, здесь она могла хоть на секунду почувствовать, что ещё держит что-то под контролем.
Сквозь шум, сквозь жар, сквозь запахи Кира чувствовала себя частью этого странного, тяжёлого мира — среди криков и крови, трав и металла, среди людей, которым нужна была не надежда, а простая забота. Она стиснула зубы, стряхнула с пальцев капли и взяла следующий чистый бинт.
— Следующий!
Двое дружинников, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы, протискивались меж лавок, таща на самодельных носилках раненого. Парень был совсем молод — едва перешагнул двадцать лет, щёки ещё не загрубели от бороды, на виске багровела разбитая гематома, кожа вокруг уже лоснилась от крови и грязи. Глаза его метались в лихорадке — то закрывались, то вновь распахивались широко, будто он никак не мог поверить, что всё это происходит с ним, а не с кем-то посторонним.
Рассечённое бедро, перебинтованное кое-как полосой холста, истекало кровью — тёмная, густая, она уже впиталась в ткань, стекала по ноге, собираясь лужей на настиле. С каждым шагом носилок парень стонал — то хрипло, то надсадно, иногда терял голос и тогда просто сжимал зубы до скрежета, чтобы не заорать. Пальцы судорожно вцепились в рукава дружинников, в измазанные потом плечи, будто в единственную нитку, которая ещё держит на этом свете.
— Осторожно, — сказала Кира. — Положите вот сюда.
— Да мы пытаемся, — буркнул один. — Он орёт, как резаный.
— Так он и есть резаный, — огрызнулся второй. — Чего ты хотел?
Кира кивнула.
— Придержите ему плечи.
Парень выгнулся, когда она коснулась раны.
— Не-не-не… не режь… не режь… пожалуйста…
— Я не режу, — сказала Кира. — Я смотрю. Замолчи и не дёргайся.
— Оно… оно жжёт… — простонал он.
— Конечно жжёт, — сухо ответила она. — У тебя бедро как открытая пасть.
Первый дружинник фыркнул.
— Ты жёсткая, княгиня.
— Мне некогда быть нежной, — бросила Кира. — Принеси чистую тряпку. Это всё — мусор.
Он рвано выдохнул, сжал зубы, сдвинул плечи, но подчинился — шагнул в сторону, уступая место, и остался стоять рядом, тяжело дыша, готовый вмешаться, если потребуется.
Кира быстро и точно разрезала бинт, ловко откинула его в сторону и, не теряя времени, раздвинула края раны пальцами. Кровь сразу хлынула ещё сильнее — горячая, густая, тёмная, обдала ладони, побежала по деревянному настилу. Всплеск боли пронёсся по телу парня: он содрогнулся всем телом, выгнулся дугой, разомкнул зубы и резко захрипел, будто воздух в груди вдруг стал жидким.
Лицо его побелело, губы стали серыми, веки дёрнулись. Он попытался было оттолкнуть её, но силы уже уходили, и движение вышло вялым, неубедительным. Дыхание его стало прерывистым, то затухая, то возвращаясь резким вздохом. Из раннего разреза на бедре кровь продолжала литься, темнея на чистой тряпке, пропитывая бинты насквозь.
Кира стиснула зубы, не отвлекаясь ни на крики, ни на судороги, ни на злобный рык за спиной. Она крепче прижала марлю к разрыву, другой рукой придерживая его бедро. Вокруг уже собирались люди — кто-то просто смотрел, кто-то подносил воду, кто-то отводил взгляд, не желая видеть слишком много.
Душный, гнилой воздух шатра смешался с железным запахом свежей крови, с потом, травами и мылом. Всё это было настоящей, нескрываемой жизнью — горячей, с хрипами, с хрустом, с болью, с надеждой, которую вытаскиваешь из-под смерти просто тем, что не отпускаешь рану, не отпускаешь руку, не отпускаешь человека.
— Дыши ровно, — сказала она. — Я не успею, если ты будешь дёргаться.
— Мне… больно…
— Отлично. Значит, живой.
Второй дружинник криво усмехнулся.
— Вот это разговор.
— Заткнись и держи его, — сказала Кира. — Сейчас вытащу щепку.
Кира нащупала на дощатом столе щипцы — длинные, грубые, с пятнами ржавчины и нагаром у основания. Рукоятки были ещё влажными от кипятка, но к рабочим концам подступало настоящее пекло: металл только что вытащили из огня, он дышал жаром, отдавал в ладонь болезненным покалыванием.
Пар шёл от щипцов тонкой струйкой, будто отрастанием змеиной кожи. Воздух вокруг будто стал ещё горячее, с примесью железного духа, резко бил в ноздри. Кира поднесла инструмент к глазам, мельком убедилась, что нет ни грязи, ни заусенцев, — только ровное красноватое свечение, чуть дрожащая пленка горячего металла.
