Кожа на её пальцах тут же покраснела, как только она сомкнула щипцы — больно, но это было привычно, как часть ритуала. Кира не дрогнула, не задержала дыхание, только перевела взгляд на разверстую рану и на мгновение задержалась: ткань была набухшей, мясо — живым, кровавая жижа тянулась между её пальцами и тряпкой.
Всё внимание — на одну точку: сейчас уже не было ни шума вокруг, ни чужих рук, ни пронзительного стона за спиной. Только её дыхание, блеск щипцов, запах горячего железа и дрожащая в воздухе пауза между двумя ударами сердца.
— Ты чё… — парень захрипел, увидев блеск металла. — Не-не… не трогай…
— Я должна, — сказала Кира. — Иначе нога у тебя сгниёт. Хочешь без ноги жить?
— Я… я хочу жить…
— Тогда держись.
Она без промедления ввела щипцы глубоко в рану — металл скользнул между тканями с лёгким влажным чавканьем, сдавил что-то внутри, и в тот же миг парень закричал так, что голос его пронёсся сквозь весь шатёр, прокатился по низким балкам, ударил в самые углы, слился с гулом боли, отчаяния, страха.
Тело его выгнулось дугой, пальцы на мгновение вцепились в край настила, потом сорвались, стали шарить по воздуху, будто он искал, за что уцепиться, чтобы не утонуть в собственной боли. Дружинники, стоявшие по бокам, в тот же миг напряглись, переглянулись — один прижал его за плечо, другой крепко сжал лодыжку, утихомиривая судорожные движения.
Кожа у парня побелела, в уголках губ появилась пена, лоб покрылся липким потом, но он всё ещё был здесь, цеплялся из последних сил — за дыхание, за жизнь, за шершавую руку, что держала его на грани. Сквозь рёв, шум, топот и стоны Кира не позволила себе ни замедлиться, ни отвести взгляд. Она чувствовала под руками пульсирующее жаркое мясо, слышала всё то, что происходило внутри раны, и только крепче сжимала щипцы, вытаскивая чужую смерть наружу, не давая боли затопить того, кто ещё держался в этом аду на голой воле.
— Почти… почти… тихо! — сказала она, морщась. — Нашла.
Щипцы вышли наружу с хрустом, тянули за собой тяжёлую, скользкую прядь ткани, смешанную с кровью. В зубцах дрожала длинная, тёмная щепка — обломок копьёвого древка, тонкий, рваный, с обугленным кончиком. Дерево было пропитано кровью, слизью, кусочками засохшего сукна, и этот обломок казался почти живым, как инородное тело, выгнанное из живого мяса.
Кира даже не взглянула на добытое: она знала, что теперь будет чуть легче, но ненадолго. Не теряя ни секунды, метнула щепку в стоящий рядом таз с грязной водой и тряпками. Щипцы звякнули о железо, обломок коротко булькнул и ушёл ко дну, оставляя за собой мутную полосу крови и древесной пыли.
Внутри у парня тяжело всхлипывало дыхание — резкое, с хрипом, но уже чуть спокойнее, чуть ровнее, чем минуту назад. Кожа всё ещё была мраморно-бледной, губы дрожали, но в глазах появился осмысленный блеск: сквозь боль и страх проскользнула надежда, что самое страшное осталось позади.
Кира быстро вытерла руки о фартук, уже не думая о боли в собственных пальцах, вновь наклонилась к ране, чтобы оценить, не осталось ли внутри ещё чего-то лишнего. Рядом кто-то поднёс к её локтю чистый бинт, другой отодвинул использованную тряпку — слаженные, молчаливые движения, в которых не было ни суеты, ни паники, только тяжёлая, честная работа на выживание.
— Всё. Теперь зашивать.
— Да подожди ты! — парень пытался повернуть голову. — Дай мне хоть…
— Ничего не дам, — сказала Кира. — Держите его крепче.
Кира не дала себе ни паузы, ни жалости — её рука уже тянулась к длинной костяной игле, намотанной прочной нитью. Металлический отблеск скользнул по её ладони, игла чуть дрогнула в пальцах. Она провела её над пламенем лучины, чтобы прожечь остатки крови, и сразу поднесла к разорванной ране.
Парень, увидев это движение, вцепился пальцами в настил, пытался оттолкнуться, откатиться подальше, даже задёргался всем телом, как зверёк в ловушке. Глаза его расширились, дыхание сбилось, лицо стало серым — даже крик вырвался не сразу, а коротким, сдавленным шипением. Но ни сил, ни воли сопротивляться уже не осталось.
Дружинники, стоявшие рядом, среагировали мгновенно: один придавил его за плечи, другой надавил ладонью на бёдра, вжимая молодое, полурасслабленное тело в жёсткий настил. Кожа парня натянулась, мышцы заиграли под ладонями — но он уже не вырывался по-настоящему, только дышал слишком громко и быстро, как загнанный конь.
В шатре снова раздался тяжелый, затяжной стон, но теперь это был стон выживающего, а не умирающего.
— Нет! Нет! Пожалуйста! Я… я не выдержу…
— Выдержишь, — сказала Кира. — Все выдерживают. Даже те, кто думал, что умрёт от пореза мизинца.
— Княгиня, — сказал один из дружинников. — Может, хоть мёда ему?
— Мёда? — Кира подняла на него взгляд. — Сначала я, потом мёд. Не наоборот.
Кира вогнала иглу в первый край раны, протянула крепкую нить сквозь плоть, и звук этого — хруст, тихий, влажный, как будто ткань не хотела поддаваться — был особенно острым в тишине шатра. Каждый стежок отзывался новым, рваным всхлипом, парень уже не кричал по-человечески, а просто выл: глухо, на выдохе, срываясь на хрипы, будто из него вырывали не только боль, но и остатки сил.
Второй дружинник пытался подбадривать, но голос его тоже был сдавленным, чужим, с хрипотцой. Он неуверенно повторял — тихо-тихо, держись, скоро, она быстро всё сделает, потерпи, ты везучий, живой, это уже почти конец, ещё немного, парень. Но даже эти слова сквозь зубы звучали так, будто он говорил их себе самому — чтобы не оглохнуть от чужой боли.
Кира не слышала их и не отвлекалась ни на стоны, ни на уговаривания, ни на тяжелые вздохи вокруг. Она действовала как на автомате: игла входила, выходила, нить стягивала края раны, образовывая ровный, плотный шов. Мясо под пальцами дрожало, кожа вздрагивала, из свежих стежков сочилась кровь — но с каждым новым проколом дыра становилась меньше, а шанс выжить чуть больше.
Взгляд у неё был усталым, прищуренным, руки двигались быстро, без дрожи — привычка, натренированная десятками таких ночей. Она считала стежки мысленно, запоминала, где спряталась последняя щепка, где ещё нужно подтянуть нитку. Всё вокруг сузилось до одного — до этого шва, до этого крика, до этого выживания, которое можно было вернуть хотя бы так.
— Всё, — сказала она наконец. — Готово. Принеси повязку.
Первый дружинник протянул грязный кусок ткани.
— Это?
— Ты издеваешься? — спросила Кира. — Это можно на сапоги наматывать, а не на рану. Чистую!
Дружинник, подрагивая губами, что-то буркнул — слова смешались с шумом шатра, стали неразборчивым гулом, — но, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро, почти бегом, двинулся к тазу за новой тряпкой. Тяжёлые шаги затопали по настилу, кто-то уступил ему дорогу, отшатнулся в сторону, мелькнуло короткое «осторожно!» — всё это звучало как дальний фон, словно через толстое стекло.
Парень на носилках внезапно стих. Лицо его стало серым, губы потрескались, глаза наполнились мутной, полусонной влагой. Он больше не кричал, не вздрагивал, только чуть подёргивался при каждом стежке, и дыхание у него стало поверхностным, едва заметным — то ли выдохся, то ли боль отступила вглубь, уступив место пустоте и слабости. Кира не ждала ни новых стонов, ни благодарности: это было привычно, как выдох в конце долгой работы.
Она быстро, уверенно, тремя пальцами коснулась его шеи чуть ниже подбородка, нащупала там слабый, но уверенный пульс. Сердце билось неровно, но всё ещё билось — чуть учащённо, с перебоями, но живое, упрямое. Она посмотрела на его лицо, на морщины боли, на капли пота и кровь в уголках губ, и только кивнула — себе, шепотом, самой тишине в шатре.
Рядом уже топтался дружинник с чистой тряпкой, готовый подать её в любую секунду. Всё вокруг было наполнено усталостью, но внутри этого маленького круга шла работа, жизнь удерживалась из последних сил — и эта упрямая жизнь, казалось, наполняла шатёр сильнее любого крика.
— Жив. Хорошо.
