— Княгиня… спасибо…
— Не благодари, — сказала Кира. — Благодарить будешь, когда встанешь на ноги. Если встанешь.
— Я смогу?
— Если не будешь ныть и не сорвёшь шов. Тогда — да.
В шатёр втащили следующего — этот истекал кровью из руки.
— Княгиня, — сказал дружинник, — этот сначала, наверное. Он…
— Положите его рядом, — сказала Кира. — Перевязывайте сами, пока я этим занимаюсь. Я же вам показывала как.
— Ну… показывала, да, — уныло сказал один. — Только у тебя это как-то… проще выходит.
— Потому что я делаю, а вы смотрите, — сказала Кира. — Начнёте делать — тоже выйдет.
Новый раненый застонал громко, захлёбываясь воздухом.
— Не… не режьте руку… пожалуйста…
Кира устало выдохнула.
— Никто твою руку резать не собирается. Пока.
— А… если… если гниль пойдёт…
— Тогда отрежем, — спокойно сказала она. — Но сначала попробуем спасти.
— Княгиня, — вмешался один из дружинников. — Там ещё пятеро ждут. Нам кого первым-то?
Кира оглядела шатёр — ряды лиц, серых, перекошенных, кого-то тошнит, кто-то молится, кто-то просто смотрит в потолок пустыми глазами.
— Идёте по тяжести, — сказала она. — Кто теряет много крови — сюда. Кто орёт громче — сюда. Кто тихий — проверяйте, дышит ли. Если не дышит — выносите.
— А ты? — спросил дружинник.
— Я работаю, — ответила Кира. — И пока руки у меня не отвалятся — буду работать.
Она взяла новый кусок бинта.
— Следующий! — крикнула.
Вокруг неё, как по спирали, сразу стали собираться новые люди — чьи-то руки, кто-то протягивал грязный локоть, кто-то держал кровавую тряпку у разбитого рта, кто-то сжимал бок, из которого сочилась тёмная кровь. Сквозь рваные, обрывочные голоса доносились просьбы, стоны, шёпот: у каждого своя боль, своё отчаяние, свой страх быть забытым среди общей беды.
Кира едва успевала оглянуться, как рядом уже появлялись новые лица — искажённые болью, обессиленные, хмурые. На одежде — запёкшаяся кровь, на руках — грязь, на губах — молитва или ругательство. Воздух снова наполнился стонами, смрадом, настойчивыми движениями тех, кто ещё мог стоять или хотя бы тянуться в её сторону.
Она принимала это молча — без лишних слов, без жалости, только быстрыми, точными движениями. Каждый стежок на ране был упрямым вызовом смерти: тонкая нить тянулась сквозь плоть, собирала в себе всё — чужую боль, свой страх, надежду, которую нельзя было высказать вслух. Каждый стежок был крошечным якорем, удерживающим кого-то здесь, на этой стороне, в этом шатре, среди храпа, криков и горячего пара.
И только в этих стежках — в каждом новом узле, в каждом свежем следе на чужой коже — Кира чувствовала, что жизнь ещё тлеет, ещё есть за что бороться. Даже если за стенами шатра царила рутина смерти, даже если вокруг было больше потерь, чем побед, эти крошечные, упрямые швы были её личным ответом — можно спасать, можно удержать, можно не сдаваться.
И в этом — единственная точка опоры, то, что не забирала у неё ни война, ни страх, ни усталость.
В шатре Владимира тишина была чужой, почти неживой. Огонь в очаге потрескивал скупо, ровно, будто боялся разбудить что-то опасное. Пламя время от времени подбрасывало искры — они взлетали кверху, сразу исчезая во влажном, прокуренном воздухе. Где-то в углу, на шкуре, медленно капала кровь — то ли с кольчуги, небрежно брошенной у стены, то ли с окровавленного меча, который Владимир не удосужился даже вытереть. Капли падали по одной, лениво, звук их терялся в глухом запахе: сырой мёд, железо, грязная шерсть, и в этом всём — примесь чего-то тёплого, страшного, чужого.
Кира вошла тихо, почти не шелохнув полог, чтобы не впустить внутрь ночной ветер. Она медленно перешагнула порог, придержала ткань, не сразу решаясь сделать последний шаг. Воздух здесь был неподвижен, вязок, он обволакивал тело, лип к горлу, давил на висок. Внутри шатра всё казалось чужим — стены, свет, даже запах. Всё было подчинено одной фигуре посреди.
Владимир сидел на широкой лавке, не двигаясь. Он не поднял головы, не дёрнулся, не повернулся — будто не слышал ни шороха полога, ни шагов по шкуре. Плечи опущены, руки безвольно свисают между колен, вся поза — тяжёлая, сломанная. Лицо в тени, пятна запёкшейся крови стянули щёки, губы, подбородок — всё это вместе сливалось в странную маску. Глаза — тёмные, неподвижные, пустые, как у человека, который слишком долго смотрел на одно и то же место и теперь не может видеть ничего вокруг.
Кира остановилась в двух шагах от него. Сердце билось медленно, каждый вдох казался слишком громким для этой тишины. Она не сразу опустила руку с полога, будто всё ещё могла повернуть назад. Но осталась стоять, не пытаясь выговорить ни слова, просто ожидая — что он скажет, что он сделает, что вообще ещё можно ждать в этом мёртвом шатре, где даже огонь казался чужим.
— Ты… — выдохнула она негромко. — Ты вернулся.
Он медленно — будто с усилием, словно что-то тяжёлое давило на затылок — поднял голову. На миг длинные спутанные волосы скрыли глаза, но он вскинул взгляд коротко, резко, словно опасаясь нового удара, словно ждал, что придётся отражать опасность даже здесь, в тишине.
В темноте лица, среди пятен запёкшейся крови, глаза зажглись пустым, острым светом — слишком тусклым для живого человека, но всё же цепким, упрямым, настороженным. Он не моргнул, не отвёл взгляда — смотрел прямо на Киру, в этот неуютный просвет между ней и собой, будто сейчас увидел её впервые или вспомнил, что она здесь.
В этом взгляде не было ни привычной злости, ни прежней ярости, ни даже тени прежнего себя. Только усталость, обнажённая и некрасивая. Глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, на крови у подбородка, потом снова метнулись к стене — будто и тут, даже в тишине, он не смел встречаться взглядом слишком долго.
Огонь в очаге бросил отблеск на его скулу, отчего лицо стало резче, глубже, страшнее. Всё, что было человеком, в этот миг казалось закрыто на замок, под слоем чужой крови и усталости, под тяжестью дней и ночей, которых он, кажется, уже не помнил.
— А куда мне, — хрипло сказал он. — Исчезнуть? В землю лечь?
Кира сглотнула.
— Я не… не это имела в виду.
Он фыркнул, резкий выдох сквозь зубы.
— Да знаю, что не это. Ты вообще уже ничего не имеешь в виду, — сказал он, голос дрогнул. — Смотришь так, будто я… будто я нечисть какая.
— Владимир…
— Что? — он вскинулся. — Говори. Говори, коль пришла.
— Я… — она подалась ближе. — Мне сказали, что ты в резне был. Что… что там творилось такое…
— Резня и была, — бросил он. — Что ещё могло там быть? Травы и пение?
— Там были дети.
— Не мои.
— Владимир! — сорвалось у неё. — Ты так не говори…
Он резко ударил кулаком по лавке — дерево загудело.
— А как? Как мне говорить? — крикнул он, голос ломался. — Ты хочешь, чтобы я стоял и считал их? Или домой в Киев привёз? Ты хоть раз была в походе? Настоящем? Не в шатре, а там, где мокро, где ор, где земля под тобой живая от топота? Нет? Тогда не учи. Не… — он вздохнул, растеряв злость. — Не смей.
Она смотрела на него — кровь на его щеках выглядела чернее из-за тени.
— Я не учу, — тихо сказала она. — Я просто… я не узнаю тебя.
— Узнаёшь. Ты просто не хочешь.
Жёстко, как удар.
— Я тебя видела другим, — сказала Кира. Голос почти сорвался. — Да ты и был другим.
— Был, — он хмыкнул, коротко, без радости. — Был. Когда думал, что мир слушается слов.
Кира, не отводя глаз, сделала ещё один шаг вперёд. Пол под ногами скрипнул, в воздухе запахло сырой шерстью, тёплой кровью. Шатёр сузился — остались только два силуэта, две тени, которых связывала эта вязкая, мутная тишина.
Владимир сразу напрягся. Его взгляд, и без того острый, стал вдруг тяжёлым, цепким — будто он вглядывался в неё не глазами, а всей кожей, пытаясь угадать намерение, понять, с чем она пришла. Челюсть его дрогнула, губы чуть приоткрылись, но он не сказал ни слова.
