Старший жрец поднял руку. Его ладонь была крупная, жилистая, с потёками грязи между пальцами. Он молчал до тех пор, пока шум не стих окончательно, пока каждый шорох, каждый всхлип не замер где-то в груди у стоящих внизу. Только ветер шевелил дым, гонял искры вдоль рядов людей.
— Сейчас бросим жребий, — протянул он, голос его был низким, вкрадчивым, будто он не говорил, а заманивал, манил к чему-то неизбежному. — Перун укажет тех, чья кровь укрепит Киев.
В толпе кто-то вздрогнул, плечи сжались. Несколько женщин тихо, почти беззвучно всхлипнули, прижимая детей ближе к груди, словно можно спрятать их в складках одежды, увести за собственную спину. Мужчины опустили взгляды, стараясь не встретиться ни с жрецами, ни друг с другом, ни даже с глазами детей.
— Только бы не на наших… только бы… — прошептал один, едва слышно, с отчаянием, будто молился.
Рядом стоящий резко дёрнул его за локоть, огрызнулся:
— Тише! Слышат же… заткнись.
Старший жрец не торопился. Он вынес вперёд деревянный ларец — резной, тёмный от времени, украшенный грубыми линиями и пятнами крови. Внутри перекатывались костяные бруски — жребии, потемневшие, отполированные десятками рук, нашёптываниями и страхами. Старший открыл крышку, поднял один из брусков высоко, чтобы видели все. На белой, свежей кости резко выступала руна — зигзаг, как молния, грубо вырезанный ножом.
Второй жрец, молодой, с лицом измождённым, с глазами, в которых горел не свет — жар, огонь, жажда — подхватил слова:
— Перун не ошибается, — голос его был громкий, отрывистый, с каждой фразой в нём звучала особая уверенность. — Кто будет отмечен руной — тот избран.
В толпе кто-то хрипло переспросил, больше для себя:
— Избран…
Смех в голосе был нервный, сорванный, и сразу захлебнулся — страх сомкнулся на горле, не дал досказать.
Жрец поднял ларец выше, так, чтобы даже дальние ряды видели, как перекатываются в нём жребии. Рука дрожала едва заметно, от усталости или от силы обряда. Он встряхнул ларец, и костяные бруски загремели друг о друга.
Этот звук был сухой, жестокий, как треск ломающихся пальцев, как стук костей о камень, как предчувствие беды, которое гуляло над холмом, не находя выхода ни в крик, ни в молитву.
Дым сгустился. Люди, казалось, перестали дышать вовсе.
Толпа замерла, будто в ожидании грома. Все взгляды метались — кто-то искал глазами знакомых, кто-то прятал лицо в рукавах, кто-то шептал проклятия или молитвы, сам не зная, на чью сторону станет удача. Дым стелился низко, захватывал дыхание, по лицам тек пот, слёзы, и только шепот множился в этой напряжённой тишине.
— Подходят те, кто принял новую веру, — объявил жрец, перекрывая гул, его голос пробивал любой ропот. — Все, кто отвернулся от богов отцов.
Слова эти прошли сквозь толпу, как сухой порыв по скошенному полю: волна возмущения, страха, недоумения. Люди оборачивались, тянулись друг к другу — на лицах замерло не то удивление, не то ужас.
— Что? Кого? Зачем? — посыпались сбивчивые голоса отовсюду, будто никто не ожидал услышать свой приговор прямо в этот момент.
— Я ж просто слушал… я ничего… — молодой парень из задних рядов пятился назад, плечи у него мелко дрожали, глаза метались. Кто-то подался следом, прятался за чужие спины.
Жрец же не терпел отступления. — Христиане выйдут, — повторил он, и голос его стал железным, как нож, в котором не было ни тени сомнения.
Толпа, неуверенно, но покорно, начала расступаться. Воздух загустел, в каждом движении читался страх: быть отмеченным взглядом, быть выведенным вперёд, быть «не таким». Появился просвет, и в этом просвете стало видно сразу нескольких.
Первым вышел Феодор — варяг, высокий, крепкий, плечи широкие, борода тёмная, взгляд прямой. Он не прятался, не опускал головы, не искал защиты в толпе. Спокойно, не спеша, он шагнул вперёд и положил руку на плечо сына — крепко, будто этот жест сам по себе был оберегом.
Рядом с ним — мальчик лет двенадцати, Иоанн. Лицо его было бледным, губы дрожали, глаза большие, тёмные, полные ужаса и попытки держаться. Он держался за отца, но всё тело его подрагивало, как у человека, что вот-вот сорвётся с места.
— Отец… я… может, уйдём? Может… — прошептал Иоанн так, чтобы никто не слышал, только Феодор.
Феодор сжал плечо сына, не глядя вниз. — Поздно, — произнёс он спокойно, без нажима, и сразу стало ясно: решение принято, пути назад нет. — Спокойно. Стоим.
Мужчина сбоку — худой, с заросшим лицом, взгляд полон паники — вдруг схватил Феодора за локоть: — Да вы что… Федя, уходи! Ну уйдите! Они же…
Варяг повернулся на звук, голос его прозвучал глухо, но твердо: — Руку убери. Мой сын не беглец. И я тоже.
Жрецы заметили их сразу. Молодой жрец, тот самый, в чьих глазах горел злой жар, крикнул, почти с радостью:
— Они! Те, что зовут себя именами чужого бога!
Старший жрец поднял ларец над головой, так что костяные бруски снова загремели друг о друга, звук резкий, сухой, будто ломали судьбу, а не дерево. Толпа застыла, дыша в полнакала, все взгляды устремились к руке жреца, к деревянному ящику, к тем, кто стоял в просвете — будто сейчас сама земля судит, кого оставить жить, а кого — бросить на заклание.
Слова старшего жреца повисли в дымном воздухе, тяжёлые, как удар колокола.
— Перун сам решит.
В толпе кто-то не выдержал — голос вырвался хрипло, зло, с обречённой насмешкой:
— Да он уже решил… Им хана…
Ответ прилетел сразу, яростный, испуганный:
— Тише! Заткнись, идиот!
Старший жрец будто наслаждался этим напряжением. Он взял костяную костяшку двумя пальцами — не спеша, почти ласково, как берут нечто драгоценное. Поднёс повыше, чтобы видели все: от первых рядов до тех, кто жался у края холма. Народ замер. Даже дым, казалось, перестал двигаться.
— Жребий… — протянул он торжественно, растягивая каждый звук. — Брошен!
Костяной брусок полетел вниз и ударился о плоский камень у подножия идола. Звук был сухой, глухой. Брусок подпрыгнул, перевернулся, на мгновение завис — и лёг гравировкой вверх, чётко, без сомнений.
Молодой жрец увидел знак первым. Его лицо вспыхнуло, глаза загорелись, как у человека, которому позволили сделать то, о чём он давно мечтал. Он вскинул руки к небу.
— Перун указал! — заорал он, почти ликуя. — Они! Отец и сын, Феодор и Иоанн! Их кровь укрепит землю русскую!
Толпа взорвалась. Кто-то вскрикнул и тут же отшатнулся, будто боялся, что жребий может прыгнуть дальше. Кто-то схватился за голову обеими руками. Несколько женщин зарыдали вслух, не скрываясь, не стесняясь — слёзы текли по лицам, смешиваясь с копотью.
— Нет… нет… — прошептал кто-то сзади, почти без голоса. — Мальчишку-то за что?..
— Он же ребёнок, — хрипло сказал старик, стоявший ближе к краю. Голос его дрожал. — Ребёнка нельзя…
Старший жрец резко повернул голову, и его взгляд полоснул толпу, как нож.
— Перун взял своё! — отрезал он. — Кто против — тот предатель богов!
Слова эти упали, как приговор. Люди замолчали. Страх оказался сильнее жалости.
Феодор не отступил ни на шаг. Он развернулся к сыну и накрыл его собой — широкая спина, как щит. Рука его сжала плечо Иоанна крепко, но не больно — удерживая, заземляя.
— Я пойду, — сказал он тихо, почти спокойно. — Ты стой за мной, слышишь? Не бойся. Я с тобой.
Иоанн всхлипнул, уткнулся лицом в отцовскую рубаху, пальцы судорожно сжали ткань.
— Папа… — голос его сорвался. — Я не хочу… Они… Они же…
Феодор наклонился чуть ближе, чтобы сын слышал только его.
— Смотрим прямо, — сказал он. — Стоим как люди.
Молодой жрец шагнул к ним. Он шёл быстро, почти нетерпеливо, и когда остановился напротив, оглядел обоих — сверху вниз, медленно. В его взгляде не было сомнения или сочувствия. Только жадный блеск и удовлетворение, как у человека, который наконец получил разрешение переступить последнюю черту.
Молодой жрец выпрямился, словно собираясь с силами, и произнёс с напускной торжественностью, стараясь перекрыть нарастающий гул:
