— Перун благоволит сильным. Вы удостоены великой чести.
Феодор медленно наклонился к нему, так близко, что между их лицами осталось не больше ладони. Голос его был спокойным, почти ровным, без крика, без ярости — оттого звучал особенно тяжело.
— Слушай. Если это честь — почему вы сами не идёте?
Жрец дёрнулся, словно его ткнули остриём. Глаза его расширились, губы дёрнулись.
— Не хули бога!
— Я спрашиваю, — жёстко, без повышения голоса повторил варяг. — Почему не ты?
В толпе что-то зашевелилось. Сначала едва заметно — как ветер по сухой траве. Потом отчётливее.
— Он дело говорит…
— А чего они всегда других выбирают?
— Помолчи, убьют!
Молодой жрец покраснел, лицо его пошло пятнами, будто кровь прилила разом, не найдя выхода. Он сделал шаг вперёд, рука сжалась в кулак.
— Замолчать! — выкрикнул он срывающимся голосом. — Ещё слово — и весь ваш род…
— Род у меня в море остался, — оборвал его Феодор так же спокойно. — Грозишь впустую.
На холме стало слышно, как кто-то судорожно втянул воздух. Старший жрец резко ударил посохом о землю. Звук был глухой, тяжёлый, прокатился по холму, как сигнал.
— Хватит, — сказал он. — Жертв ведут к идолу.
Толпа попятилась, почти одновременно, будто под ногами вдруг стало жечь. Люди отступали, освобождая узкий проход, не глядя ни на Феодора, ни на мальчика, словно боялись заразиться их участью одним взглядом.
— Папа… папа… — Иоанн дрожал всем телом. Слова выходили с трудом, сквозь зубы. — Я не хочу умирать…
Феодор положил вторую руку ему на затылок, прижал к себе, наклонился так, чтобы сын чувствовал дыхание.
— Я знаю, — прошептал он. — Но мы не одни идём. Бог наш с нами, слышишь?
— Они же запретили… — мальчик всхлипнул, захлёбываясь.
— Кто такие они? — жёстко ответил варяг. — Лишь люди. Никто не запретит Богу идти рядом.
Жрецы сомкнулись вокруг них полукольцом. Белые одежды тянулись по земле, темнея от крови и грязи. Толпа молчала — не из согласия, а из страха. Дым вязал воздух, делал каждый вдох тяжёлым, липким.
Никто не двигался. Ни шагов, ни криков. Будто весь Киев замер, слушая, как решается судьба не двух людей, а чего-то большего, что уже невозможно было повернуть назад.
Девка влетела в комнату, не успев даже толком прикрыть за собой дверь — та глухо ударилась о стену и осталась приоткрытой, впуская в светлицу кусок тревожного, влажного воздуха. Девушка была совсем молодая — щеки выбелены страхом, губы искусаны, глаза огромные, блестящие, как у затравленного зверька. Волосы растрёпаны, платок сбился на затылок, одна прядь прилипла к вспотевшему виску.
На плечах у неё была старая холщовая рубаха, испачканная по рукавам в травяной зелени и коричневых пятнах. Пальцы скрючены, будто она всё утро держалась за что-то тяжёлое, или долго тёрла половицы. В руках она сжимала скомканную тряпку — то ли для пыли, то ли для слёз. На лбу проступили капли пота, и вся она казалась такой маленькой, что терялась даже в невысоком дверном проёме.
Девка шагнула на середину комнаты и замерла, переминаясь с ноги на ногу. Её дыхание сбилось, грудь ходила неровно, губы дрожали. Она пыталась говорить, но слова застревали где-то в горле, и в каждом движении угадывалась паника — не только за себя, но за всех, кто сновал сейчас по коридорам терема.
В светлице сразу стало тесно от её страха — он пронёсся по углам, смешался с тишиной, с гулом снаружи, с давящим зноем. Кира встретилась с ней взглядом: руки на коленях дрогнули, но она не подняла их — только медленно выдохнула, заставляя себя не опускать глаза.
Шорохи за стеной не стихали, а только усилились, и в этой тесноте даже дыхание стало чужим, тяжёлым, как сама тревога, которая растекалась по дому с каждым новым криком, новым взглядом, новой вестью, ещё не озвученной вслух.
— Княгиня… — голос её сорвался. — Княгиня… я… можно… можно говорить?
— Говори, — Кира подняла голову слишком резко, и девка вздрогнула. — Что случилось?
— На холме… — девка сглотнула так громко, что это прозвучало в тишине. — Вы… вы, может, и сами уже слышали… но…
Девка застыла у порога, так и не сделав шага дальше. Она оглянулась через плечо — быстро, испуганно, будто за ней вот-вот войдёт кто-то ещё: тяжёлый, громкий, тот, от кого нельзя спрятаться ни за дверью, ни за стеной. Глаза её метались, она прижала тряпку к груди, сжала её так, что побелели пальцы. Губы раскрылись, но слов не последовало — только прерывистый вдох, слишком громкий для тесной светлицы.
Этот взгляд — через плечо — был последней каплей.
Кира резко поднялась. Лавка скрипнула, будто возмущённо, и этот звук прорезал напряжение в комнате. Она встала не быстро, но решительно, выпрямилась во весь рост. Колени всё ещё подрагивали, но спина была ровной. В висках стучало, ладони вспотели, но она уже не могла сидеть и ждать, пока чужой страх выльется в очередной удар по воздуху.
— Скажи. Немедленно.
Девка втянула воздух.
— Жребий. Они… жрецы… они кинули кость. На христиан…
Кира замерла.
— Кого?
— Варяга… Феодора… — прошептала она. — И сына его мелкого… Иоанна…
Кира резко отвернулась к стене, будто этот взгляд мог защитить от самого страшного — оттого, что уже было сказано без слов, что витало в воздухе. Внутри кольнуло острое, ледяное: «Ребёнок. Они взяли ребёнка».
Эта мысль сразу отбрасывала всё остальное в тень, делала весь дом вдруг чужим, опасным, наполняла его страхом, который не оставлял ни на секунду.
Пальцы её сжались в кулаки, ногти глубоко впились в ладони — так сильно, что кожу свело, а боль стала почти отрезвляющей. Становилось трудно дышать: каждый вдох казался слишком коротким, слишком шумным, будто в комнате не хватало воздуха. В висках билось: не смей показывать страх, не смей — иначе всё, всё исчезнет.
В этот миг в дверной проём ворвался ещё один слуга — молодой, взъерошенный, с растрёпанной рубахой, в пятнах грязи и зелени на локтях. Он едва не врезался плечом в косяк, на мгновение споткнулся о порог, подался вперёд, ухватился за дверь рукой. Грудная клетка ходила ходуном — дышал он так, будто только что бежал от самого капища, с холма, где сейчас было шумно и страшно.
Лицо его было белым, губы подрагивали, глаза — большие, испуганные, будто он увидел что-то, что не хотел бы видеть даже в кошмаре. В комнате стало ещё теснее — от его паники, от его сбивчивого дыхания, от шороха, что шёл по всему дому, собирая в себе тревогу и предчувствие беды. На секунду показалось, что стены терема стали ближе, потолок — ниже, а сама светлица сжалась до размеров одной маленькой клетки, в которой невозможно укрыться ни от страха, ни от чужих новостей.
— Княгиня… там… люди… кричат, что Перун взял невинных… что кровь… что боги…
— Я знаю, — сказала Кира сквозь зубы. — Говори толком.
— Их ведут… уже ведут… — слуга дрожал. — Прямо при всём народе… мальчишка, говорят, плачет… а отец… стоит… не падает…
— Хватит, — сказала Кира резко. — Хватит.
Но он продолжал, будто не слышал:
— Жрецы орут, что так надо… что боги разгневаны… что ещё будут брать… кого жребий покажет… говорят, могут каждого… хоть дворянина… хоть княжьего человека…
Кира шагнула вперёд.
— Что значит — «каждого»?
— Говорят… будто если гнев не спадёт… могут… могут и детей брать. Любых… хоть…
Девка словно наткнулась на стену, которую сама же создала своим молчанием. Слова застряли в горле, дыхание стало поверхностным, а глаза — круглыми, налитыми ужасом. Она осеклась, замерла, прижав тряпку к груди, словно хотела спрятаться за этим клочком ткани от всего мира, что вдруг оказался слишком близко.
Кира медленно повернула голову. Каждый жест был медленным, как под водой, будто даже этот поворот давался ей с трудом. Она встретила взгляд девки — прямой, тяжёлый, без тени утешения. В этих глазах была вся напряжённость последних дней, вся усталость, вся боль, которая только копилась и теперь прорывалась наружу.
