У шатра, на границе света и тени, стоял старый варяг Олаф. Его плечи сутулились под кольчугой, опора на копьё была не столько военной, сколько усталой, человеческой — словно копьё держало его на ногах больше, чем он сам. Серые волосы свисали на лоб, щёки заросли щетиной, глаза впивались вдаль, туда, где в клубах дыма ещё угадывались очертания сгоревших изб и чернеющих кровель.
Олаф не двигался — стоял, как вкопанный, будто его не трогали ни чужие стоны, ни рёв, ни визг. Он просто смотрел сквозь огонь, сквозь дым, будто искал в этом беспорядке признак того, что всё закончится, или хотя бы объяснение всему, что происходило. В его взгляде было и старческое равнодушие, и усталое ожидание, и что-то совсем холодное, что рождается только после многих битв — знание, что ни один крик не последний, и ни одна ночь не самая чёрная.
— Опять воняет, — сказал он Кире, даже не повернув головы. — Никогда не думал, что к дыму привыкну.
— Это не дым, — ответила она. — Это мясо.
— Мясо — тоже дым. Только тяжелее.
— Ты идеален для лагеря, — устало сказала Кира.
— Лучше быть циником, чем дураком, княгиня. Если тебе легче — перестань смотреть туда. Всё одно не изменишь.
— Я не смотрю, — она отвернулась. — Я слышу.
Олаф пожал плечами.
— Слышать легче, чем видеть.
— Не всегда.
— Как хочешь. Но не вздумай сходить туда. Князь сказал: «Жёны сидят в лагере».
— Я не собираюсь, — сказала Кира. — Мне здесь работы хватает.
— Хорошо, что хоть работа есть, — пробурчал он. — Некоторые начинают думать лишнее, когда сидят без дела.
— Думают — потому что ещё люди, — мягко сказала Кира.
— Ты бы не говорила такое вслух. И не при мне. Я-то ладно. Но есть другие, которым это не понравится.
Грохот разнёсся по всей деревне — не гулом, а внезапным, хищным раскатом. Казалось, сама земля дрогнула, когда ещё одна стена не выдержала жара: брёвна с треском повалились внутрь, посыпались, рассыпаясь на угли и головёшки. Яркие, живые искры вырвались в небо густой россыпью, смешались с чёрным, жирным дымом. Они вспыхнули алым, осветив на миг лица стоящих вокруг, скользнули по кольчугам, застряли в тёмных волосах.
Дым стлался плотнее, тяжелее, закрывал вид на дальние дворы, пропитывал всё пространство вязким запахом гари и угля. Воздух стал почти непроницаемым — влажным, тёплым, обжигающим. Крики, лязг, спор разом стихли на мгновение: все обернулись на этот грохот, кто-то отпрянул, кто-то наоборот сделал шаг ближе, чтобы посмотреть, не остался ли в доме кто‑нибудь из своих.
Олаф не шелохнулся — он стоял у шатра всё так же, сжав копьё, только глаза его на секунду сузились, отражая отблески пламени. Кира тоже невольно вскинула голову, следя за пламенем: в алом мареве, на фоне чёрного неба, казалось, что рушится не дом, а сама жизнь, привычная и неизменная. Земля под ногами ещё сильнее залипла грязью, смешавшейся с гарью, а лагерь на миг замер в ожидании — когда же этот огонь проглотит всё до последней щепки.
— Вот, — сказал Олаф. — Сейчас, значит, закончат. Потом князь придёт гордый, как петух. Ему нужно показать, что всё под контролем.
Кира сжала пальцы.
— А ты так спокойно об этом говоришь?
— А как ещё? — он пожал плечами. — Ты либо привыкаешь, либо сходишь с ума. У тебя какой путь?
— Я… — она замялась. — Я просто делаю то, что могу.
— Многие так говорят. Но мало кто потом выдерживает.
— Значит, буду одной из тех, кто выдержал.
Олаф кивнул, будто так и должно быть.
— Тогда держись, — сказал он. — Потому что дальше хуже.
Крик ворвался в лагерь так близко, что уже нельзя было притворяться, будто это где-то там, далеко за дымом. Он был яркий, пронзительный, такой, что казалось — воздух на секунду зазвенел, стал острее, будто рвётся на части. В этом крике слышалось всё: страх, боль, злость, бессилие. Ему отвечал только собственный звон в ушах, а потом вдруг — неожиданная, густая тишина, в которой не осталось ни звука, ни даже эха, только слабый шорох костра и треск гари.
Кира зажала пальцы сильнее на ткани плаща, но сразу заметила, что они предательски дрожат. Дрожь шла от плеч к локтям, стекала в ладони, как холодная вода, от которой нельзя согреться. Всё тело стало каким-то чужим: ноги налились ватой, дыхание стало поверхностным, в горле пересохло. На секунду захотелось закрыть уши руками, спрятаться лицом в колени, лишь бы не слышать этих криков, этой тишины после них, но она только сильнее сжала пальцы, сжавшись в себе.
В лагере кто-то посмотрел в сторону деревни, другие застыли на месте, будто все вместе замерли в одной точке, не зная — ждать ли следующего крика или бежать, чтобы не услышать его вовсе. Над головой клубился дым, плыл низко, давил на грудь. Запах жжёного дерева, крови и страха был теперь не только вокруг, но и внутри — в самой Кире, в её дыхании, в каждом движении.
— Что там?
Олаф прислушался.
— По звуку… — он наклонил голову, — добивают оставшихся. Долго возились, значит, кто-то спрятался.
— А дети?
Олаф посмотрел на неё долгим усталым взглядом.
— Княгиня, — сказал он. — Когда горит деревня — все одинаковые.
— Если хочешь узнать точнее, — добавил Олаф, — спроси у него.
Кира медленно подняла голову, чувствуя, как кожа на шее покрывается мурашками. Сквозь дым и шевеление лагеря прямо по размытой дороге шёл Владимир. Тяжёлый плащ тянулся по грязи, на нём виднелись широкие, неровные чёрные разводы — следы пепла, копоти и крови, затёртые до серых пятен. В руке он сжимал меч, сталь казалась тёмной, как будто и оружие устало от сегодняшней ночи.
Лицо у Владимира было неподвижным, словно вырезанным из известняка: ни тени торжества, ни злости, ни даже утомления — только ледяная пустота, застывшая в глубине глаз. Взгляд проходил мимо людей, скользил по сгоревшим срубам, по раненым и живым, но нигде не задерживался. Шаги его были медленными, тяжёлыми, в каждом — больше усталости, чем гнева.
Он подошёл вплотную, остановился рядом с Кирой. Меч по-прежнему был в руке, но висел как обуза. Владимир чуть тряхнул кистью, стряхнул куски грязи с ладони, размазывая свежие пятна по пальцам. Жёсткая, заскорузлая рука от этого стала ещё грубее. Плащ, тяжёлый от дыма, на мгновение расправился, и запах гари и железа стал резче.
Он не сказал ни слова. Просто стоял — камнем среди хаоса, не замечая ни своих людей, ни дыма, ни тех, кто смотрел на него в ожидании хоть какого-то приказа или объяснения. Между ним и Кирой оставалась пустота, не заполняемая ни взглядом, ни словами — только тяжёлое, вязкое чувство, что ничего уже нельзя изменить.
— Закончили, — сказал он сухо.
— Что… что там было?
— Что обычно, — ответил он. — Они сопротивлялись.
— Там были дети?
— Они всегда там.
— И что ты…
— Кира, — перебил он. — Не начинай. Не сейчас.
— Я просто… хочу знать.
— Зачем? — он нахмурился. — Это ничего не меняет.
— Для меня меняет, — сказала она.
— Кира, мы в походе. Это не терем. Тут никто никого не выбирает. Тут делают то, что нужно.
— Убивать детей — «нужно»?
Владимир резко обернулся.
— Не кричи на меня.
— Я и не кричу, — сказала она тише. — Я спрашиваю.
— Да чего ты добиваешься?! — взорвался он. — Чтобы я сказал: «Нет, Кира, я нежный и мягкий, я никого не трогаю»? Такого не будет! Это война!
— Война — это когда враги вооружены, — сказала она. — А дети…
— Не будь дурой! — он шагнул ближе. — Если они вырастут — вернутся. Или их старшие братья. Или отцы. Ты думаешь, я сам хочу этим заниматься?! Я делаю, что должен.
— А кто решает, что ты «должен»? — спросила Кира. — Боги? Жрецы? Ты сам?
— Я… — он сглотнул, — я отвечаю за людей. За землю. За дружину.
— А я — за сына, — сказала она. — За то, каким он вырастет.
— И ты опять про это.
— А о чём мне ещё говорить? — спросила она тихо. — Ты хочешь, чтобы он видел всё это как норму?
Владимир провёл рукой по лицу, оставляя грязные разводы.
