Перед собой он видел не ту, за кого её приняли все — не пленницу, не безликую жертву, не хитрую лазутчицу из вражеского стана, а обычную девчонку-подростка. Она была грязная, встрёпанная, в глазах горел огонь, не похожий на страх, — упрямый, голодный, живой. Этот взгляд не мог принадлежать рабе или безвольной пленнице: в нём читалась та злость, что живёт только у тех, кто не умеет сдаваться.
Владимир опустил глаза, провёл пальцами по рукояти меча, будто проверяя — есть ли у него право решать такие судьбы. Огонь костра бил по его лицу то светом, то тенью, скрывал мысли, но не мог спрятать растерянность. Он ещё раз посмотрел на девушку, коротко, остро — взгляд был не как у судьи, а как у ровесника, вдруг увидевшего в ней себя.
Он молча махнул рукой дружинникам — резко, коротко, чтобы не раздумывать, не передумать. Жест был властный, взрослый, будто он привычно отдаёт приказы. В этот миг все замолчали: костёр потрескивал, а в круге света остановились движения, голоса, даже сам воздух, будто ждал, что теперь будет.
Дружинники отпустили её, руки разжались, в ладонях остались следы грязи и синяков. Один буркнул что-то себе под нос, другой переступил с ноги на ногу, бросая быстрый взгляд на княжича: так ли он всё понял, не ошибся ли, не накажет ли за ослушание.
А Владимир смотрел на неё — настороженно, не по-детски серьёзно, ожидая, что она сделает с этой свободой.
— Развяжите её.
— Княжич… — начал кто-то.
— Я сказал: развяжите, — повторил он, и голос стал неожиданно твёрдым.
Её освободили, но стояла она всё равно напряжённо — словно готовая броситься в сторону.
— И что? — спросила она. — Отпустишь?
— Нет, — ответил он честно. — Ты идёшь с нами в Киев.
Она побледнела.
— Зачем?
— Потому что ты врёшь, — спокойно сказал он. — И я хочу знать почему.
— Не хочу! — взвилась она. — Я не пойду к вам! Вы… вы меня убьёте!
— Никто тебя не тронет.
— Да ладно! — она горько усмехнулась. — Конечно. Меня вниз головой тащили ради добра.
— Это я запрещу, — пробормотал он, сбившись. — Я… я отвечаю.
— Ты? — она вскинула подбородок. — А кто ты такой, чтобы за меня отвечать?
— Я сказал, что отвечаю — значит, отвечаю.
Она медленно покачала головой, вытянув шею, — движения были резкими, будто в ней боролось сразу несколько чувств. По лицу скользнула неверие, словно её кто‑то обманул и сейчас ждал благодарности. В глазах читалось упрямое недоверие — к нему, к дружинникам, к самому моменту, к жизни, которая могла бы вдруг обернуться иначе.
Губы её дрогнули, сжались, дыхание вырвалось шумно, сквозь стиснутые зубы. Она смотрела на Владимира, не мигая, настороженно, будто ждала, что в следующую секунду всё вернётся на круги своя — опять схватят, опять поволокут к костру, снова будут держать за плечо. В этой тишине даже треск костра казался слишком громким, слишком живым.
И тогда он, вдруг сам для себя неожиданно, произнёс — то, что всплыло изнутри спустя столько лет, пронзило память остро, как нож в мягкое, незащищённое место:
— Год подожди. Всего год. Если через год скажешь «уйти» — я сам тебя увезу куда скажешь.
— Зачем? — она смотрела прямо, не мигая.
— Потому что… — он запнулся, ища слово, — потому что мне кажется… что ты не такая, как все.
— Это не причина, — бросила она.
— Ладно, — он поднял руки. — Пусть так. Тогда… просто клянусь. Год. Ни пальцем не трону. Ни один мой воин тоже. Клянусь, понял?
Она стояла неподвижно, сжала плечи, будто готовилась к новому удару, и всё же не сдвинулась ни на шаг. В её взгляде, полном злости и усталости, по-прежнему жило неверие: ни тени облегчения, ни благодарности — лишь осторожное, упрямое ожидание, что за этим предложением скрыта новая ловушка. Она молчала, не отвечая ни словом, ни жестом, только дышала часто, едва заметно дрожа.
И тогда Владимир, шестнадцатилетний, неуклюжий, сгорбившийся от внутреннего жара, от усталости и тяжёлого груза, который внезапно свалился на его плечи, вдруг произнёс, чуть осипшим голосом, срывающимся на детскую обиду:
— Клянусь богами и мечом… что не дам тебе погибнуть.
— Зачем? — повторила она уже тише.
— Потому что… — он провёл рукой по затылку, смутившись, — ну… потому что ты живая. Не как все.
Она фыркнула.
— Великая причина.
— Ну не умею я иначе! — вспыхнул он. — Я клянусь, ясно?! Всё!
Дружинники переглянулись в полутьме, кто-то презрительно хмыкнул — коротко, сдержанно, будто в этом было всё: недоверие, насмешка, раздражение. Несколько человек отвели глаза, кто-то посмотрел на Владимира с ожиданием, с насмешкой, с сомнением. Кто-то медленно покачал головой, но никто не решился громко возразить — круг сузился, голоса стихли, остался только треск костра да тяжёлое дыхание.
Кира стояла посреди этого круга, не шелохнувшись, будто её вылепили из той же глины, что и земля под ногами. Тени от костра плясали по её лицу, выхватывали острые скулы, выбеленные губы, застывшие в тонкой, упрямой линии. Она смотрела мимо Владимира, взгляд стеклянный, тяжёлый, будто где-то далеко.
Пауза была длинной, вязкой, наполненной затаённым гулом: ночь ждала, что же она скажет, как поступит с этой неожиданной, неудобной свободой.
Она молчала, держась за это молчание, как за последнюю защиту. Только плечи у неё вздрагивали, дыхание было редким, нервным. Потом, опустив глаза, глухо, еле слышно, она сказала:
— Хорошо. Но если обманешь — я сбегу.
— Попробуй, — он усмехнулся. — Я тебя найду.
— Не найдёшь.
— Найду.
— Не найдёшь! — почти крикнула она.
— Найду. Потому что… — он шагнул ближе, — потому что теперь я знаю, как ты смотришь, когда врёшь.
Она застыла на месте, плечи сжались, пальцы скрючились в траве. Впервые за всё время опустила глаза — упрямая, молчаливая, но в этот момент не выдержала взгляда ни Владимира, ни костра, ни самого круга дружинников, что притихли вокруг. Тени прыгали по её щекам, огонь выхватывал из темноты то одну, то другую царапину, губы дрожали, но слова закончились. Лишь дыхание становилось всё тише.
Пламя костра хлопнуло неожиданно громко, вырвалось вверх целым роем искр — они взметнулись в чёрное, пустое небо, исчезли за пределами лагеря. Миг — и вся сцена в лесу дрогнула, как зыбкое отражение на воде, стало тусклой, неясной, смылось вместе с гулом голосов, с запахом сырой листвы, с влажным холодом травы.
Память оборвалась, словно кто-то вырвал её изнутри, не дав досмотреть, не дав досказать. Всё исчезло — лес, костёр, лица, детский голос и ощущение первого, настоящего выбора. Всё ушло.
Владимир резко вдохнул, закашлялся, как будто только что вынырнул из-под воды. Вернулась лавка в покоях, скрип дерева, пустота комнаты, тяжёлые шторы, в которых дрожали тени от неяркого огня. Воздух был спертый, густой, пах старым мёдом и железом. Всё вернулось — и вместе с этим, почти осязаемо, осталась в груди тяжесть: тот самый голос из детства, который он слышал, но никогда не признавал вслух.
«Клянусь, что не дам тебе погибнуть».
Владимир прикрыл глаза, провёл рукой по лицу, задержал ладонь на лбу, будто хотел стереть этот чужой, юный, сломленный голос. Внутри раздалось острое, режущее: «А я что сейчас делаю? Во что мы превратились?».
Он не смог додумать эту мысль до конца. Она оборвалась сама, осталась где-то между сердцем и горлом, мешая дышать.
В покоях снова стало так тихо, что слышно было собственное дыхание — неровное, прерывистое, тяжёлое, как у человека, которому нечем оправдаться перед прошлым, даже если никто не ждёт ответа. Тени качались по стенам, и с каждым вздохом комната казалась всё теснее — как те леса, из которых не уйти ни тогда, ни теперь.
Лавка под Владимиром скрипнула глухо, будто жалуясь на чужой вес. Он подался вперёд, почти сгорбился, локти упёр в колени, а ладони сцепил так крепко, что костяшки побелели, кожа натянулась, жилы проступили остро. Свет от очага бился на стенах ломаным огнём — то вспыхивал, то гас, и казалось, сам огонь чего-то ждал, дрожал, не смея осветить всё до конца. Дым от смоляных поленьев висел низко, ел глаза, в углах комнату резал тяжёлый, густой полумрак.
