Он протянул руку — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Пальцы коснулись того места, где совсем недавно лежал её узелок. Теперь там была только холодная древесина — шершавая, неровная, с застарелыми царапинами и пятнами мёда.
Владимир провёл по ней кончиками пальцев, будто мог нащупать след ткани, тепло, остаток её присутствия. Пальцы задержались, сжались чуть сильнее, ногти царапнули столешницу.
Он не убирал руку.
Сидел так, склонившись над пустым местом, будто именно здесь ещё можно было что-то удержать — не силой, не властью, не именем, а одним только запоздалым, беспомощным жестом.
— Кира… — выдохнул он, и имя сорвалось слишком легко, слишком обнажённо. — Ты же… ты же понимаешь… я всё это… я же…
Владимир осёкся. Голос прозвучал жалко — не грозно, не властно, не так, как должен говорить тот, кого боятся. Он услышал это сам и поморщился, будто от дурного вкуса во рту. Сжал зубы, резко тряхнул головой, словно хотел вытрясти из себя эти слова, этот тон, эту слабость.
— Всё. Хватит. Завтра разберусь, — сказал он уже жёстче, почти приказом — прежде всего себе. — Скажу им… скажу жрецам…
Он потер виски ладонями, медленно, с нажимом, будто в голове пульсировало что-то живое, злое.
— Что скажу? — глухо продолжил он. — Что княгиня не желает крови? Что ей противно? Что хватит?
Владимир коротко хмыкнул, без смеха.
— Они же засмеют.
Он наклонился и уткнулся лбом в ладони, пальцы вжались в волосы. Плечи его поднялись, застыли. Некоторое время он так и сидел, не двигаясь, только дыхание выдавалo напряжение — неровное, тяжёлое.
— И что? — произнёс он глухо, в ладони. — Пусть смеют. Мне-то… мне-то что?
Он выпрямился резко, будто оттолкнулся от этой мысли. Поднял голову и оглядел покои — медленно, внимательно, словно видел их впервые. Ковры показались выцветшими. Шкуры — тяжёлыми и мёртвыми. Оружие на стенах — чужим, не нужным сейчас. Лавка напротив — пустой. Слишком пустой.
— Я же не боюсь их… — сказал Владимир вслух, почти с удивлением, будто проверял себя на правду. — Я боюсь, что она уйдёт.
Слова повисли в воздухе — слишком честные, слишком простые. Он сразу отвернулся, будто стыдясь того, что сказал это вслух, будто стены могли услышать и запомнить.
— Чёрт…
Он наклонился вперёд и упёрся ладонями в стол. Доски были липкими, холодными. Пальцы разъехались по следам мёда и жира, ногти царапнули поверхность. Владимир стоял так, тяжело дыша, глядя вниз, в эти пятна, в эту грязь, в пустое место, где ещё недавно лежал её узелок.
Дом молчал.
И в этом молчании было слишком ясно: завтра придётся выбирать. Не между жрецами и богами — между тем, кем он привык быть, и тем, кого она ещё могла бы не оставить.
— Ну что ты хочешь, а? — Владимир выдохнул это в пустоту, не поднимая голоса, будто говорил не стенам даже, а чему-то внутри себя, давно поселившемуся и не желающему уходить. — Чтобы я стал кем? Человеком?..
Он усмехнулся — криво, одними губами. В этом движении не было ни веселья, ни иронии, только усталость, такая глубокая, что она казалась старше его самого.
— Из меня человека уже не слепишь, — продолжил он тише. — Поздно.
Слова упали и исчезли, не встретив сопротивления. Тишина их поглотила сразу, как будто ждала именно этого. Ни эха, ни отклика. Только ровный, глухой шум крови в ушах.
Владимир поднялся резко, будто не мог больше сидеть. Сделал шаг к двери — туда, где недавно исчезла Кира. Остановился, не дойдя. Рука дёрнулась, словно хотела коснуться полога, но замерла в воздухе. Он развернулся, прошёл обратно — к очагу, к слабому, почти мёртвому теплу. Потом — снова к столу. Потом — к лавке. Потом — к ковру, на котором тени от угасающей лучины расползались, как пятна.
Он ходил по покоям кругами, неровно, с резкими остановками, как зверь в клетке, который знает каждый угол, каждую щель, но выхода всё равно нет. Иногда он замирал, прислушиваясь к самому себе, будто надеялся, что внутри вдруг появится ответ. Не появлялся.
— Если я отменю жребий… — сказал Владимир, остановившись у стола и упершись в него ладонями. — Они скажут… скажут, что я под бабой хожу. Что я…
Он оборвал себя резко, будто укусил за язык. Выдохнул шумно, сдавленно. Плечи дёрнулись.
— Что я слабый, — добавил он уже глухо, почти неразличимо. — Что мной вертят. Что я не князь.
Он опустился на корточки у лавки, будто ноги внезапно отказали. Оперся рукой о край — пальцы сжались в дерево, оставляя светлые следы. Голова склонилась, волосы упали на лоб.
— А если я не отменю… — начал он и замолчал.
Голос дрогнул. Это было непривычно, почти унизительно — чувствовать, как звук ломается ещё до того, как выйдет наружу.
— Она уйдёт.
Он сказал это не громко, но отчётливо, словно фиксировал факт. Не угрозу, не предположение — неизбежность. Владимир наклонил голову ниже, закрыл глаза. Внутри что-то сжалось, болезненно, как судорога.
— Чёрт… — прошептал он. — Чёрт… почему выбора нет…
Пыль медленно оседала в косых лучах угасающей лучины. Дым стлался под потолком, лениво, почти ласково. Запах мёда становился приторным, липким, как воспоминание, от которого невозможно отмыться.
— Кира… — тихо, почти беззвучно произнёс Владимир. Имя вышло само, без воли. — Ну хоть бы раз… хоть бы раз осталась рядом… а не уходила в тень…
Он замолчал, потому что понимал: она не услышит. Понимал слишком ясно, слишком трезво. Но слова всё равно рвались наружу, как вода через трещину.
— Я… я попробую, — сказал он, уже не глядя никуда, будто говорил самой темноте. — Хорошо? Я попробую.
Он сглотнул. Горло сжалось.
— Только не уходи. Не сейчас. Не так.
Голос сорвался, стал хриплым, почти детским.
— Не уходи… пока я… пока я не успел…
Он не договорил. Слова закончились раньше, чем мысль.
Лучина вспыхнула в последний раз — и погасла. Комната провалилась в полную, густую темноту, где не было ни очага, ни стола, ни дверей — только запах, только дыхание, только тяжесть собственного тела.
Владимир так и остался сидеть у лавки, держась за её край ладонью, будто за единственное, что ещё связывало его с этим домом, с этой ночью, с жизнью, которая вдруг оказалась хрупкой, как угасающий огонь.
Владимир сидел в тёмных покоях, не двигаясь, уронив голову в ладони, словно хотел спрятаться не только от мира, но и от себя самого. Воздух был глухой, неподвижный, пахнул затаившейся сыростью, сгоревшим мёдом, прогорклой тканью на лавке. Где-то в углу едва теплилась лучина, бросая по стене длинную, ломаную тень. Он прислушивался к собственному дыханию — оно шло прерывисто, будто внутри что‑то рвалось, не позволяя ни отдышаться, ни собраться.
Мысли в голове разбегались, не держались ни за одно воспоминание, крошились, будто осколки. Но вдруг, словно чья‑то тяжёлая рука сорвала засов, внутри с хрустом распахнулась застарелая, глухая дверь — и память хлынула, накрыла его, не оставляя ни щёлки для настоящего.
Он даже не заметил, как всё вокруг исчезло — ни приглушённый шум терема, ни запах дыма, ни тягучий гул за окном. Всё смылось, остался только влажный, чуть прохладный воздух под Новгородом, где пахло мокрой листвой, речной тиной, костровым дымом. Сердце глухо стучало в груди, отдаваясь где‑то в висках, как чужой барабан, и этот звук был единственным, что связывало его с самим собой.
Перед глазами вспыхнула картина — резкая, живая, будто кто‑то вырвал её из чужого сна и подбросил в темноте. «Это было… давно. Шестнадцать… Мы шли от Ильменя… Дружина устала… Лес вязкий, ночь холодная…» Он видел — как будто всё происходило здесь и сейчас.
Огонь костра бился в ночи, освещая круг усталых, молчаливых дружинников. Щёки их блестели потом, волосы спутались, глаза щурились от усталости. Костёр горел неровно, шипел на сырой хвое, швырял искры в ночное небо, а вокруг сидели люди — кто-то хмурился, кто-то перешёптывался, кто-то смотрел прямо в огонь, как будто искал там ответы на свои вопросы.
