— Завтра ещё будет день, — сказала она. — И послезавтра.
Она задержалась на мгновение.
— У тебя есть время решить, кем ты встанешь перед людьми. Кем угодно — только не богом. Бога из тебя всё равно не выйдет.
— А кем выйдет? — зло спросил он.
— Человеком, — просто ответила она. — Или тем, кого потом будут вспоминать как чудовище. Даже те, кто сейчас тебя боится.
— Ну а ты? Ты кем будешь?
— Я буду той, кто вывел сына из-под ножа, — сказала Кира. — Этого достаточно.
— Кира…
Она остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Что?
— Если… если я скажу этим, чтоб… чтоб жребий больше не кидали… ты сможешь…
Он шумно вдохнул.
— Ты сможешь хотя бы не смотреть на меня так, будто я уже мёртвый?
— Посмотрим, — сказала она. — С мёртвыми проще — от них хотя бы не ждёшь, что они изменятся.
— Ты жестокая, — хрипло сказал он.
— Нет, — ответила она. — Я живая. Это у вас тут забылось, как это — жить, а не резать.
Кира открыла дверь, впуская в комнату резкий, сырой холод с пустых ночных коридоров. Воздух пах влажной древесиной, пеплом и чем-то далеким, весенним — но этот запах не смягчал, а только подчёркивал разницу между светом комнаты и чужой, остужающей тьмой снаружи.
Она задержалась на пороге, не оборачиваясь, голос её прозвучал глухо, устало, но в этих словах была холодная твёрдость:
— Запомни. Этой женщины, которая помнила тебя шестнадцатилетним, завтра не будет. Останется только та, которая уйдёт, если ты ещё раз дашь кровь.
Тени на стенах дрогнули. Кира шагнула за порог — шаг был твёрдым, даже в лёгкой неуверенности чувствовалась окончательность, как у человека, который уже не просит разрешения. Узелок с вещами плотно прижимался к боку, дорожный плащ скользил по полу, цепляясь за порог последним складчатым швом.
Дверь за её спиной прикрылась тихо, будто даже она не хотела потревожить эту новую границу, не хлопнула, а только встала на место — окончательно, непреклонно.
Владимир остался в полумраке, в одиночестве, с кубком в стиснутой руке. Он смотрел на пустое место у порога — туда, где ещё миг назад стояла Кира, где её тень ещё задержалась на миг в золотистом свете очага. В глазах его стояла растерянность, злоба, что-то детское и бессильное.
Он медленно поднял кубок, поднёс к губам, но не сделал ни глотка. Опустил его обратно на стол, так неловко, что густой мёд плеснул через край, тяжёлой, липкой каплей скатился по ободу и упал на запёкшуюся скатерть. На руке дрожали мелкие пятна — не то пот, не то тень от свечи, не то ещё невысохшая кровь.
Владимир тихо выругался, голос звучал сдавленно, почти беззвучно. Он провёл ладонью по лицу, размазывая по щеке пот, следы мёда, чужую пыль. Будто пытался стереть что-то липкое, что прилипло не только к коже, но и ко всей этой ночи, к словам, что остались висеть в воздухе, к воспоминаниям, от которых уже не отмыться. Всё, что было простым — ушло, растворилось вместе с её шагами.
Он остался один — с холодной тенью, с запахом дыма, с тяжёлой чашей, с пустым домом, который теперь стал гораздо шире и гораздо пустее, чем когда-либо прежде.
Глава 83. Чаша весов
Лавка под ним жалобно скрипнула, когда Владимир тяжело, всем телом, опустился обратно, словно его собственный вес вдруг стал вдвое больше. Он остался сидеть, не двигаясь, прислушиваясь к пустоте, которая наступила сразу, как только дверь закрылась. Тот проём, куда ушла Кира, теперь был просто тёмным пятном в стене — без отблеска света, без следа, без даже лёгкой волны воздуха. Будто всё, что было связано с ней, растворилось разом, и остался только запах её дорожного плаща, да тень на полу, быстро исчезающая под напором ночи.
Владимир сидел сгорбившись, плечи опустились, глаза были пустыми, с трудом фокусировались на чём-то реальном. Пальцы его дрожали на колене, правая рука медленно потянулась к кубку — привычное движение, спасение от мыслей, которые нельзя выговорить. Но в последний миг он замер: рука зависла в нескольких вершках от тяжёлой чаши, будто невидимая сила не дала взять её, будто сам воздух стал гуще, плотнее, остановил его.
Пальцы судорожно сжались, побелели костяшки. Владимир почувствовал странную боль — не в руке, не в спине, а где-то глубже, в том месте, где прежде были только уверенность и сила. Он медленно отдёрнул руку, так, словно кубок мог обжечь не хуже раскалённого железа. Плечи его дрогнули, дыхание стало хриплым, частым. Глаза снова скользнули в сторону двери, но там уже ничего не было — только темнота, только эхо шагов, только дрожащий воздух, всё ещё хранящий её голос, в котором уже не осталось ни любви, ни жалости.
— Чёрт… — выдохнул он тихо, глухо, вслушиваясь в собственный голос. — Чёрт… что ты со мной делаешь…
Владимир тяжело вздохнул, наклонился вперёд и провёл ладонями по лицу — жестом уставшего, человека, который пытается стереть не столько пот и усталость, сколько саму память о последней сцене. Пальцы с нажимом прошлись по скулам, по векам, задержались у висков, где глухо ныло, словно всё внутри сжалось в один сгусток боли и сожаления.
Локти с усилием опустились на стол, и по коже тут же потянулась тёплая, липкая полоса: жир от остывшего мяса, следы меда, вино, слипшаяся пыль. Владимир почти не заметил этого — ему было всё равно, где он сидит, как выглядит, что увидит кто-то со стороны. Его дыхание стало чуть тяжелее, ладони соскользнули на затылок, волосы спутались между пальцами.
В ушах всё ещё звенели её слова — короткие, резкие, холодные. Воздух был вязким, пропитанным тревогой, и даже потрескивание угля в очаге теперь казалось чужим, каким-то враждебным.
Он задержался так, с закрытым лицом, ещё несколько долгих, мучительных секунд, и только потом опустил руки, медленно глядя на свои ладони: на липкий мёд, на чужую кровь, на грязь и усталость, которые ничем нельзя было стереть.
— Уйдёт она… — пробормотал он вслух. — Возьмёт и уйдёт… С сыном…
Он медленно поднял голову и оглядел покои. Всё вокруг осталось привычным, почти незыблемым: ковры, сбившиеся у входа, с затёртыми до серости узорами, блестели тусклым светом. У стены висело оружие — мечи, топоры, ножны, щиты; в тусклом золоте и меди отражались красные отблески очага. На полу были разбросаны шкуры — волчьи, медвежьи, с иссохшими краями, лоснящиеся от старости. Всё это — богатство, сила, признак его власти и права.
Тяжёлые тени от угасающей лучины медленно ползли по стенам, заглядывали в углы, ложились длинными полосами по столу, по его рукам, по пустой лавке, где ещё недавно стояла Кира. В этом полумраке каждая вещь казалась чуть крупнее, чуть страшнее, чем на самом деле: стул у стены словно распух, глиняная миска стала похожа на урну, а собственная тень казалась чужой, как призрак.
Всё выглядело как обычно — привычный порядок, привычные вещи, привычная ночь, но в этом привычном вдруг не осталось ни покоя, ни силы. Тишина была чужой, давящей, будто стены сдвинулись ближе, будто потолок опустился ниже, будто сама комната ждала от него ответа, которого он не знал. Казалось, что воздух стал гуще, что половицы стонут от каждого его движения, что даже скрип лавки теперь звучит не как шум дома, а как предупреждение.
Он всматривался в своё жилище, пытаясь найти хоть что-то знакомое, хоть какую-то деталь, которая могла бы вернуть ему власть над этим пространством, над этой жизнью. Но покои смотрели на него с равнодушием, с тем немым укором, который оставляют после себя только те, кто уходит навсегда.
— Да не уйдёт, — сказал он себе. — Куда? Куда она пойдёт? К этим своим попам? Смешно…
Владимир осёкся на полуслове — не произнёс ни одного звука, потому что в ответ ему досталась только густая, вязкая тишина. Она навалилась со всех сторон, холодная, чужая, слишком наполненная воспоминаниями о недавних шагах за порогом. Эта тишина и была его ответом. Не словами, не взглядом, а немым, окончательным «уйдёт».
Он опустил глаза, ткнул пальцем в кубок, подтянул его к себе по столу, оставляя липкую дорожку мёда. Посуда глухо стукнула о доски, мелко задрожала в его руках. Владимир смотрел на кубок долго, с напряжением, будто внутри него можно было найти что-то, чего не хватало.
